Когда Анатолий снова небрежно бросил своё привычное: «Не устраивает — разведёмся», Наталья вдруг с неприятной ясностью поняла: она уже и не помнит, когда в последний раз отвечала ему не покорным «извини».
Эти слова давно превратились для него в самый удобный рычаг давления.
Анатолий был худощавым, чуть сгорбленным мужчиной с редеющими волосами и давним шрамом на подбородке. Этот след остался ещё с молодости: когда-то, помогая заносить мебель в новую квартиру, он неудачно поранился. Нельзя было назвать его ни жестоким, ни совсем уж скверным человеком. Он работал водителем автобуса, зарплату приносил регулярно, пьяных разборок не устраивал, посуду не бил и соседей криками не пугал.
Просто в какой-то момент он понял, как легко заставить жену отступить, и с тех пор пользовался этой находкой без всякой меры. Особенно часто — после того как их сын выучился и перебрался жить в другой город.
Наталья работала агрономом на опытной станции.
Она была высокая, сухощавая, с тёмными волосами, которые почти всегда заплетала и укладывала на затылке, и с маленькой родинкой над верхней губой. На службе её знали совсем другой: собранной, твёрдой, знающей своё дело. Она составляла схемы посевов, высчитывала будущую урожайность, разбиралась в сортах, подкормках и удобрениях так уверенно, что коллеги часто шли именно к ней за советом.
Но дома эта же самая женщина словно теряла голос. Чаще всего от неё можно было услышать только:
— Ладно.
Или:
— Пусть будет по-твоему.
Анатолий ведь прекрасно знал, после каких слов спор обычно заканчивался:
— Не нравится — разведёмся.
Началось всё, казалось бы, с пустяка — с кухонных занавесок.
Наталья купила их сама, не советуясь с мужем. Светлые, льняные, с мелким спокойным рисунком. Денег они стоили немного, зато смотрелись куда лучше прежних — серых, выгоревших, висевших на кухне уже столько лет, что никто и не помнил, когда их вешали.
Пока Анатолий был на рейсе, Наталья сняла старую ткань и аккуратно повесила новую.
Потом отступила к порогу и оглядела кухню.
Комната сразу стала другой. В ней появилось больше света, больше воздуха, будто даже окно внезапно расширилось.
Вечером Анатолий вернулся, кинул ключи на тумбу, прошёл на кухню и замер на месте.
— Это что такое?
Наталья как раз стояла у мойки и споласкивала яблоки.
— Занавески.
— Я не слепой, вижу, что не ковёр. Я спрашиваю, кто тебе разрешил?
Она уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент зазвонил телефон.
Звонил сын.
Анатолий первым схватил трубку, и голос его тут же изменился: стал громче, бодрее, почти ласковым. При других людях он умел за секунду надевать на себя совершенно другое лицо.
— Да, Игорь, всё у нас нормально, — говорил он, косясь на жену. — Мать тут порядок наводит, занавески новые повесила. Ну ты же меня знаешь: если ей что-то не по душе — разведёмся, какие вопросы.
Он весело рассмеялся.
Наталья положила чистое яблоко на стол и обняла себя за локти.
Раньше она бы уже полезла снимать эти занавески.
Наверное, ещё и извинилась бы.
Сказала бы тихо:
— Хорошо, сейчас уберу.
Но в тот вечер внутри у неё будто что-то застопорилось. Как старый замок, который много лет открывался с первого поворота ключа, а потом вдруг взял и отказался поддаваться.
Наталья молча подтянула табуретку, встала на неё и стала поправлять ткань. Один край немного сползал, и она осторожно расправила занавеску на карнизе.
Когда разговор с сыном закончился, Анатолий убрал телефон и мрачно посмотрел на неё.
— Ты вообще слышала, что я сказал?
— Слышала.
Она спокойно сошла с табуретки и включила чайник.
Руки у неё едва заметно дрожали, поэтому Наталья держала их ниже края столешницы, чтобы муж не увидел.
Анатолий ещё немного постоял, пристально глядя на неё.
Потом коротко хмыкнул и вышел в комнату.
