В четыре часа утра я сидела прямо на полу перед распахнутым чемоданом и уже почти не надеялась найти паспорт. Я пыталась сообразить другое: кто вообще мог его забрать. Вещи в квартире лежали на своих местах, сумка стояла там же, где я оставила её накануне вечером. Но в истории электронного замка была одна отметка, после которой мысли о поездке к морю окончательно отошли на второй план.
До выезда в аэропорт оставалось меньше часа.
Даниил сперва решил, что я просто переложила документы и забыла. Он перетряхнул карманы чемодана, выдвинул ящики комода, заглянул в тумбу у входа, даже проверил пакет с лекарствами, хотя я отлично помнила: вчера положила загранпаспорт во внутреннее отделение сумки и закрыла молнию.
— Виктория, он же не мог испариться, — произнёс муж, опускаясь на край кровати.
— Я это понимаю.
Телефон я всё ещё сжимала в ладони. В журнале доступа значилось: вчера в 16:37 дверь открывали кодом, который мы когда-то создали для Галины Павловны.
И в этот момент у меня всплыли в памяти её последние слова перед тем, как она перестала с нами общаться.
С Даниилом мы прожили в браке семь лет. Квартира была моей ещё до свадьбы, и поначалу я не видела беды в том, чтобы у его матери был доступ на крайний случай. Мы установили электронный замок, завели для неё отдельный код, а обычный запасной ключ Даниил тоже отдал ей — вдруг техника подведёт или случится что-то срочное.
Первые два года Галина Павловна пользовалась этим доступом только тогда, когда мы сами просили. Поливала цветы во время нашего отъезда, один раз впустила мастера, как-то забрала курьерскую доставку. Потом наши просьбы прекратились, а её появления — нет.
Однажды я пришла домой после работы и увидела свекровь на кухне. Она уже вытащила из холодильника часть продуктов, разложила их на столе и объясняла Даниилу, что мы тратим деньги на глупости. Сыр, по её мнению, был непозволительно дорогим, готовые котлеты из кулинарии — совершенно лишними, а зимние ягоды она назвала выброшенными в мусор деньгами.
— Я же вам только добра хочу, — сказала она, когда заметила меня в дверях. — У вас деньги утекают неизвестно куда.
Я молча повесила пальто в шкаф, а потом спросила, почему она пришла, даже не предупредив.
— И что тут такого? Я ведь не посторонний человек, — спокойно ответила свекровь.
Даниил тогда попросил её хотя бы звонить заранее. Она кивнула, вроде бы согласилась, но вскоре снова явилась днём, когда нас не было дома. Переставила коробки в кладовке, а потом сообщила, что теперь всё лежит «намного удобнее».
Злили меня даже не сами коробки. Хуже было другое ощущение: будто в собственной квартире я обязана постоянно помнить о человеке, который способен открыть дверь в любую минуту.
Я не раз говорила Даниилу, что её код надо удалить. Но он просил потерпеть до конца дачного сезона. Ему не хотелось очередной ссоры, пока нам ещё предстояло ездить на общий участок.
Три года назад мы с Галиной Павловной купили землю с маленьким домиком примерно в сорока километрах от города. Она внесла деньги после продажи гаража, я добавила свои накопления и сумму, полученную за добрачную комнату. В украинском реестре недвижимости всё было оформлено честно: у каждой — по половине дома и участка.
Первое лето прошло почти без конфликтов. Зато уже следующей весной свекровь начала говорить о даче таким тоном, словно я там не совладелица, а временная гостья.
Она, ни с кем не посоветовавшись, отдала соседу старую металлическую бочку. Потом позвала на выходные свою сестру с семьёй, хотя мы заранее собирались приехать туда с моими родителями. А когда я заказала две яблони, Галина Павловна встретила доставку раньше нас и распорядилась оставить саженцы у калитки.
— Здесь у меня будет смородина, — заявила она.
— Тогда яблони посадим с другой стороны, — предложила я.
— Пока мы вообще ничего сажать не будем, — отрезала Галина Павловна. — Сначала нужно решить, что делать с участком.
