— Не надо понимать, откуда взялись деньги на всё это?
Валерия опустилась на край дивана и вдруг разрыдалась. Уже не сдержанно, не украдкой — громко, надсадно, захлёбываясь, словно маленькая девочка, у которой больше не осталось сил держаться.
— Я уйду, мам… — выдавливала она сквозь рыдания. — Всё брошу, правда. Я давно хотела. Я больше так не могу. Мне страшно, понимаешь? Стыдно… Я по утрам в зеркало смотреть не могу, меня от самой себя тошнит…
Лилия стояла посреди комнаты неподвижно. Руки безвольно висели вдоль тела, лицо стало почти пепельным.
А потом она шагнула к дочери, села рядом и прижала её к себе. Крепко, всей силой, как когда-то в детстве, когда Валерия прибегала к ней с разбитыми коленками, мокрым лицом и полной уверенностью, что мама всё исправит.
— Тише, — прошептала Лилия. — Ну всё, моя девочка. Всё. Я рядом.
Так они просидели долго. За окнами постепенно сгустились сумерки. В квартире стало совсем тихо: лишь настенные часы мерно отсчитывали секунды, да Валерия время от времени всхлипывала, уткнувшись матери в плечо.
Наконец Лилия отстранилась и сказала уже другим, собранным голосом:
— Значит, делаем так. Собирайся.
Валерия подняла на неё распухшие от слёз глаза.
— Что собирать?
— Только самое необходимое. Остальное пусть остаётся. Чья квартира?
— Снимаю… Оплачена ещё на месяц вперёд.
— Вот и ладно. Ключи передашь хозяину или оставишь кому положено. А сама поедешь домой.
— Мам…
— Я сказала — домой, — перебила Лилия спокойно, но в этом спокойствии звенела такая твёрдость, что спорить было невозможно. — В деревню. Ко мне. Отоспишься, придёшь в себя, выдохнешь. А потом уже подумаем, как жить дальше.
Валерия молча смотрела в пол.
— Ты слышишь меня? — мягче спросила мать.
— Слышу, — едва заметно кивнула она. — Только институт… Мне ещё год остался.
— Переведёшься на заочное. Или возьмёшь академический отпуск. Это можно решить, — Лилия провела ладонью по её волосам. — Почти всё можно решить. Кроме одного — если ты сама себя окончательно погубишь.
Валерия снова заплакала, но теперь в этих слезах уже не было прежней безысходности. Будто вместе с ними изнутри выходило что-то тяжёлое, грязное, вязкое, то, что долго пряталось и душило.
Собирались они почти до полуночи.
Валерия положила в чемодан только нужное: документы, несколько комплектов одежды, ноутбук, пару книг. Ни на дорогие вещи, ни на шкаф с нарядными платьями, ни на всю эту блестящую, чужую роскошь она больше не смотрела. Всё это вдруг стало похоже на декорации к чужой жизни, в которой ей по ошибке досталась роль.
Потом они устроились на кухне и молча пили чай. Лилия достала из сумки пакетик со своей деревенской заваркой — мята, смородиновый лист, немного душицы. Она всегда брала его с собой, куда бы ни ехала.
Валерия сделала глоток и сквозь слёзы неожиданно улыбнулась.
— Мам… это же тот чай. Наш. Из огорода.
— Наш, — кивнула Лилия. — Мята возле крыльца растёт, смородина у самого забора. Ты её ещё маленькой сажала, помнишь?
— Помню, — тихо ответила Валерия.
Они опять замолчали. Но теперь эта тишина была не пустой. В ней оказалось больше понимания, чем во всех их разговорах за последние три года.
Утром они уехали.
Валерия оставила ключи консьержу. Никому не стала звонить, никому ничего не объясняла и ни с кем не прощалась. Просто оборвала прежнюю жизнь, как рвут тонкую нитку. И вышла за матерью к автобусу в старом пуховике — том самом, в котором когда-то уезжала поступать в институт. Дорогое пальто так и осталось висеть в шкафу.
В дороге они сидели рядом. Валерия положила голову Лилии на плечо и уснула почти сразу — впервые за долгие месяцы спокойно, крепко, без тревожных снов. Лилия смотрела в окно на мелькающую за стеклом дорогу и думала о том, как многого не замечала. Сколько пропустила. Сколько ещё придётся исправлять.
Но одно она знала твёрдо: пока она жива, дочь не пропадёт. Она вытащит её. Отмоет от этого стыда. Отогреет. Поднимет, какой бы тяжёлой ни оказалась боль.
Потому что она мать.
И этим всё было сказано.
