Макияж был аккуратным, лицо — ухоженным, но под глазами залегли тёмные круги. А взгляд у Валерии оказался таким, будто она всё время ждала удара.
— Мам… — она застыла в паре шагов от Лилии и с трудом выговорила: — Зачем ты приехала?
— А ты сама не догадываешься?
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Две женщины, стоящие посреди улицы. Одна — измотанная дорогой, в старом пуховике, с покрасневшими от работы руками и седыми прядями у висков. Другая — юная, красивая, в дорогих вещах, но с испуганными глазами, в которых не было ни капли покоя.
— Пойдём отсюда, — тихо произнесла Валерия. — Только не здесь.
Они перешли дорогу и вошли в кафе. Место было не из тех, куда Лилия когда-либо заходила: мягкий свет, живая музыка, официанты в белых рубашках, блеск бокалов, спокойные голоса за соседними столиками. Лилия чувствовала себя чужой. Села на самый край стула, прижала сумку к коленям и никак не могла понять, куда деть руки.
Валерия же заказала кофе быстро и уверенно, словно делала это каждый день и давно знала, как здесь всё устроено.
Когда официант удалился, она наклонилась к матери:
— Мам, что ты уже знаешь?
— Ничего, — ответила Лилия. — Алёна сказала только одно: «Поезжайте к Валерии». Сказала, что что-то случилось. Вот я и приехала.
Валерия закрыла лицо ладонями. Сидела так долго, не шевелясь. Потом медленно опустила руки, и Лилия увидела слёзы. Дочь плакала без звука. Слёзы катились по щекам, оставляя тёмные дорожки от туши.
— Мамочка, — выдохнула она. — Мам…
И дальше слова застряли. Потому что признаться — значило разом разрушить всё, что ещё держалось. А молчать дальше уже не было сил.
В кафе они провели около часа, а может, и больше.
Валерия рассказывала рвано, сбиваясь, то будто оправдываясь, то словно исповедуясь перед самым строгим судьёй. Лилия не перебивала ни разу. Лицо её стало неподвижным, жёстким, будто окаменело.
Правда оказалась простой и оттого ещё страшнее. На втором курсе у Валерии закончились деньги. Стипендия была смешной, мать высылала всё, что могла, но этих денег едва хватало даже на самые простые продукты. Тогда соседка по общежитию познакомила её с «нужными людьми». Сначала всё выглядело почти невинно: сходить на ужин, посидеть рядом, улыбаться. Потом границы начали сдвигаться. Валерия говорила, что не раз собиралась уйти, но деньги были нужны, а нормальной работы она так и не нашла. Потом это стало частью её жизни. Нет, не привычкой — скорее капитуляцией. Появились деньги, красивые вещи, отдельная квартира, рестораны. И вместе с этим — стыд, который не отпускал ни утром, ни ночью.
— Я не знала, как тебе признаться, — шептала Валерия. — Я боялась. Ты бы этого не выдержала.
Лилия молчала.
Она смотрела на дочь: на дорогое пальто, на аккуратные руки, на лицо, мокрое от слёз. И перед глазами вдруг вставала совсем другая Валерия — маленькая, шестилетняя, которая пришла из школы с плохой оценкой по математике и рыдала, потому что боялась огорчить маму. Потом вспомнилось, как они вдвоём клеили обои в их новой квартире, пачкались в клейстере и смеялись. Как Валерия в выпускном платье стояла на школьном крыльце — тонкая, счастливая, с огромным букетом пионов в руках.
Куда всё это исчезло?
— Вставай, — сказала Лилия наконец. — Пойдём к тебе.
Валерия испуганно вскинула глаза:
— Мам, там… не прибрано.
— Ничего. Пойдём.
Но квартира оказалась вовсе не грязной и не запущенной. Она была роскошной. Две просторные комнаты, дорогая мебель, огромный телевизор почти на всю стену. На кухне — кофемашина и посудомоечная машина. В ванной — джакузи. Лилия медленно ходила из комнаты в комнату, касалась пальцами мебели, вещей, дверных ручек и всё качала головой. Будто попала в музей. Только это был не музей. Это была клетка. Нарядная, блестящая, очень дорогая — но всё равно клетка.
— Значит, вот так ты живёшь, — глухо произнесла Лилия. — А я думала: студентка, бедная, голодная. Передавала тебе с попутчиками солёные огурцы, варенье, всё, что могла. А ты здесь…
— Мам, пожалуйста, не надо, — взмолилась Валерия.
— Чего не надо? — Лилия резко повернулась к ней. — Чего именно, дочка? Не надо говорить правду? Не надо видеть, как ты живёшь?
