— Завтра же погасишь отцовский кредит. Больше обратиться не к кому.
Мама не сказала ни «привет», ни «как ты». Я только переступила порог после работы, стояла в коридоре и, зацепив один ботинок другим, пыталась снять обувь. Телефон был зажат между ухом и плечом.
— Какой ещё кредит? — не поняла я. — Мам, о чём ты вообще?
— Самый обычный. Отец оформил его ради Антона. Антон сначала платил, а теперь у него, видите ли, сложности. Из банка названивают каждый день, отец уже валидол под язык кладёт. А ты у нас обеспеченная.
— Нет, — сказала я сразу. — Сначала нормально объясни: сколько, когда взяли и на что.
— Вот вечно ты как следователь. Будто я не мать тебе, а налоговая. Приезжай и сама всё смотри, раз словам не веришь.
Она сбросила вызов.
Я опустилась на пуфик прямо в одном ботинке. Андрей выглянул из кухни, посмотрел на моё лицо и молча вернулся выключать чайник.
Про брата надо рассказать отдельно. Иначе будет непонятно, почему моё «нет» прозвучало так быстро, без раздумий.
Два года назад умерла бабушка Вера, мамина мама. От неё осталась однокомнатная квартира возле рынка, с балконом, выходившим на трамвайные рельсы. Деда давно не было, мама была единственной дочерью, так что по закону наследницей становилась только она. При жизни бабушка не раз, при всех, повторяла: жильё должно достаться внукам поровну — мне и Антону. Говорила много раз. Но завещания не оформила.
На сороковой день, когда соседки уже ушли, а за столом остались только свои, мама положила ладонь на скатерть и спокойно объявила:
— Вступлю в наследство, продам квартиру. Деньги отдам Антону. Все до копейки. Ему сейчас нужнее.
— А то, что бабушка говорила? — спросила я. — Это уже не считается?
— Он последний год при ней жил. По ночам вставал, в поликлинику её таскал чуть ли не на руках. А ты приезжала по субботам с пакетом апельсинов. Вот сама и сравни.
Тогда я не сдержалась. Высказала всё — громко, при отце, при Антоне и при его Марине. Сказала, что приезжала по субботам в единственный выходной после шести рабочих дней в лаборатории. Напомнила, что сиделку на будни оплачивала я, из своей зарплаты. Мама выслушала и повторила прежнее, почти теми же словами.
Через полгода она поступила именно так, как решила. Продала бабушкину однушку за один миллион сто шестьдесят тысяч гривен и перевела всю сумму брату.
С юридической стороны деньги были её. Я это понимала тогда и понимаю сейчас. Судиться было не за что. Просто с того времени я перестала ездить к родителям по воскресеньям на пироги.
Была ещё бабушкина брошь — с зелёным камнем. Она с детства обещала её мне. Когда разбирали квартиру, брошь будто растворилась. Мама сказала, что не видела. Антон тоже уверял, что не видел. Ну и ладно.
На полученные деньги брат купил японский кроссовер цвета мокрого асфальта и открыл автомойку на выезде из города, всего на два поста. Через год автомойка закрылась. Куда делось остальное, я не спрашивала. Честно говоря, было противно.
На следующее утро я попросила на работе отгул на пару часов и поехала к родителям.
Отец сидел на кухне над банковским письмом. Очки съехали ему на самый кончик носа. На стене висел аптечный календарь с рыжим котом, раскрытый на марте.
Рядом лежал кредитный договор. Триста двадцать тысяч гривен на пять лет. Ежемесячный платёж — девять тысяч двести гривен. Оформлен в мае. Отцовская пенсия — десять тысяч восемьсот.
— За июнь и июль он заплатил, — тихо сказал папа, не поднимая глаз. — Сам приезжал, при мне через телефон переводил. А с августа перестал отвечать.
— Пап, на что ему понадобились эти деньги?
— Хотел воду развозить. Большие бутыли, по офисам. Говорил: «Последний раз, пап, честное слово». Фургон уже присмотрел.
Мама стояла у плиты спиной к нам и мешала что-то в кастрюле, хотя пахло оттуда только горячей водой.
— Он ещё где-нибудь занимал? — спросила я, глядя на её спину.
На кухне повисла тишина. Отец снял очки и устало потёр переносицу.
— Мать ему свои отдала, — произнёс он наконец. — Те, что на похороны откладывала.
— Сколько?
— Девяносто шесть тысяч, — ответила мама, даже не повернув головы. — Мои деньги. Кому хочу, тому и даю.
— Твои, — согласилась я. — Но за Антона я платить не стану. Ни этот кредит, ни следующий.
Тут она резко обернулась.
— То есть пусть отца по судам затаскают? Пусть коллекторы в дверь долбятся? Тебе его совсем не жалко?
— Жалко. Поэтому Антон пусть продаёт свой кроссовер и закрывает долг, который сам наделал.
— А работать он на чём будет? Он же в такси ездит!
— Пусть устраивается водителем в автопарк. Папа там тридцать лет проработал — и ничего, выжил.
Отец вдруг заговорил, не отрывая взгляда от окна:
— Он ещё обмолвился, что можно под квартиру взять. Под залог. Мол, там большую сумму дают сразу.
Я накрыла ладонью кредитный договор.
— Ничего не подписывайте. Слышите? Ни в банке, ни у нотариуса, ни у приятелей Антона. Вообще никаких бумаг.
Папа молча кивнул. Мама переставила кастрюлю с одной конфорки на другую, хотя газ под ней уже давно был выключен.
