Расписка, над которой потом смеялись
Антону я набрала в тот же день. Трубку он поднял только с третьей попытки и, даже не поздоровавшись толком, сразу выдал: занят, заказ, некогда, давай вечером.
Вечером он всё-таки приехал к родителям. Вместе с ним в кухню вошёл сладкий, липкий запах ванильной автомобильной «ёлочки» — такие болтаются почти в каждом втором такси. Антон плюхнулся на своё прежнее место, где сидел ещё мальчишкой, возле холодильника, прямо под магнитом из Затоки, и молча налил себе чай, будто был у себя дома и никого спрашивать не требовалось.
— Ну? — спросил он, отхлебнув. — Уже суд пришёл?
— Пока пришла я, — сказала я. — А суд будет следующим, если вы продолжите в том же духе.
Он криво усмехнулся.
Я стала объяснять без лишних эмоций, простыми словами — примерно так, как наш ортопед рассказывает пациенту, почему старый мост уже не спасти и его надо снимать. Кроссовер продаётся. Вырученные деньги уходят в банк. Папин кредит закрывается полностью или хотя бы почти полностью. Всё, что останется, Антон гасит сам — по графику, из своих заработков.
— Машину я продавать не буду, — отрезал он сразу.
— Почему?
— Потому что это мой хлеб, Юль. Единственный. Продам её — и куда? В автопарк, как отец? Тридцать лет баранку крутить за копейки?
— На эти «копейки» папа нас обоих вырастил, — ответила я. — И сейчас из этих же копеек расплачивается за тебя.
Отец молча поднялся и вышел на балкон. Мы с Антоном одновременно проводили его глазами.
И тут брат будто сдулся. Не могу подобрать другого слова. Он сидел, вертел в пальцах пустую сахарницу и смотрел не на меня, а на свои руки — на ногти, потемневшие по краям от машинного масла.
— Думаешь, я не понимаю, как всё это выглядит? — произнёс он уже совсем другим голосом, тихим и глухим. — Мойка накрылась не потому, что я дурак. Просто через дорогу открыли вторую — с кафе, туалетом, вывеской нормальной. Я зимой в той будке ночевал, чтобы оборудование не разморозило. Отец ни разу туда не приехал. Ни разу, Юль. Мама хоть пирожки привозила. А он даже не спросил, как я мойку назвал.
Голос у него осип. Не от злости — скорее от усталости. Он ведь и правда с шести утра был за рулём.
Я не нашлась, что сказать. Мойка называлась «Чистый путь». И я тоже ни разу туда не заехала.
— Тогда пусть расписку напишет, — сказал кто-то.
Сейчас уже не вспомню, кто именно произнёс это первым. Позже мне казалось, что я. Андрей уверял, что это был папа — как раз вернулся с балкона. Хотя Андрея тогда вообще с нами не было, но он всё равно был уверен. Может, и правда папа.
Антон вдруг рассмеялся — громко, почти с облегчением.
— Да хоть десять расписок! Давайте лист.
Он взял обычный тетрадный листок и крупным неровным почерком написал, сделав ошибку в слове «обязуюсь»: получил от отца триста двадцать тысяч гривен в долг, обязуюсь вернуть. Поставил дату и подпись. Срок указывать отказался.
— Откуда я знаю, когда выберусь? Встану на ноги — отдам. А платёж за октябрь внесу, честно. Пятнадцатого числа.
Я спорить больше не стала. Отец аккуратно сложил листок вчетверо и протянул мне.
— У тебя сохраннее будет.
Антон ушёл минут через десять. Чашку за собой, зараза такая, так и оставил немытой.
На следующий день после работы я снова сидела у родителей на кухне. Передо мной лежал папин паспорт, рядом — его телефон, в котором он сам не мог найти даже фонарик.
Ограничение на оформление кредитов через «Дію» ставится за несколько минут. Отмечаешь нужные пункты — и после этого ни банк, ни микрофинансовая контора уже не смогут повесить на человека обычный заём. Снять запрет можно, но только самому, через подтверждение.
Папа сидел рядом и кивал на каждое моё нажатие, словно действительно понимал, что происходит на экране.
— Всё, готово, — сказала я. — Теперь на тебя никто ничего не оформит. Даже если Антон снова начнёт уговаривать, тебе сначала придётся самому снять запрет. А пока будешь снимать — появится время подумать.
— А если под квартиру? — спросил папа.
— Под квартиру, пап, только если ты сам пойдёшь и сам всё подпишешь. Не пойдёшь — ничего не будет. Давай теперь мамин телефон.
Мама стояла в дверях и вытирала руки кухонным полотенцем.
— Мой не трогай.
— Мам, это пять минут. Просто защита, ничего больше.
— Защита от кого? От родного сына? — Она сложила полотенце ровно, вчетверо, будто это был важный ритуал. — Я тебе что, недееспособная? Сама разберусь, где мне что брать и у кого.
— Мам, я же совсем не об этом.
— Ты всегда «не об этом». Всё, Юлия, спасибо, помогла.
Отнять у неё телефон силой я не могла. Да и права такого у меня не было.
Домой я поехала не спеша, через мост. У остановки возле рынка женщина в пуховом платке продавала астры прямо из вёдер — белые и густо-лиловые. Точно такие же были у нашей школьной химички. Она выращивала их на даче, каждое первое сентября приносила огромную охапку, а потом весь год ставила нам тройки за любую мелочь. Звали её Валентина Павловна, и волосы она красила в странный фиолетовый оттенок. Впрочем, это уже совсем другая история.
Андрей встретил меня дома с остывшими макаронами.
— Ну? — спросил он.
— Папе поставила запрет. Мама отказалась.
Он немного помолчал, накладывая мне ужин в тарелку.
— Юль… А может, мы просто закроем им этот кредит — и всё? Деньги же у нас есть.
— Это Полинины деньги, — сказала я. — На первый взнос. Мы три года их откладывали.
— Полина подождёт. Она сама говорила, что никуда не торопится.
— Полина подождёт, — повторила я. — А Антон через месяц снова придёт за деньгами.
