Андрей ничего на это не возразил. Просто взял вилку и начал есть вместе со мной, хотя свой ужин уже давно закончил.
Сто двадцать тысяч за моей спиной
Отец набрал меня в среду, около половины первого. В рабочее время он почти никогда не звонил: считал, что отвлекать человека среди дня — последнее дело.
Я как раз склонилась над гипсовой моделью и аккуратно выводила воском шейку для будущей коронки. За соседним столом у Ирины негромко бубнило радио: она всегда включала одну и ту же волну, где крутили старые песни вперемешку с рекламой пластиковых окон.
— Юлия, — сказал отец. — Мать в банк ездила. С Антоном.
Я замерла.
— Когда?
— В пятницу. Мне никто не сказал. Сегодня случайно нашёл бумагу в хлебнице.
Кредит был оформлен на маму. Сто двадцать тысяч гривен. На три года. Ежемесячный платёж — пять тысяч. При её восьми тысячах дохода.
А пятнадцатое число уже прошло. Октябрьский взнос по отцовскому кредиту Антон так и не оплатил. Начался третий месяц просрочки, и банк прислал уведомление: долг могут передать коллекторам.
Я стянула перчатки, сказала Ирине, что мне нужно ненадолго выйти, и поехала к родителям.
В автобусе я набрала Антона. Сначала долго тянулись гудки, потом включился бездушный механический голос. Тогда я написала сообщение: «Ты оформил на маму кредит?» Две серые галочки почти сразу стали синими. Но ответа не последовало ни до вечера, ни на следующий день.
Маму я застала на лестничной площадке. Она выносила мусор — в старой отцовской куртке, наброшенной прямо поверх халата. На двери у соседей напротив до сих пор болтался новогодний венок из искусственной хвои с красными бантиками. В октябре.
— Мама, зачем ты это сделала?
Она поставила пакет на ступеньку и посмотрела на меня так, будто я спросила глупость.
— Потому что он весной занимал деньги под машину. Под документы. Не заплатил бы — машину забрали бы. А ты же отказалась помочь.
— Я отказалась давать деньги на машину. Я говорила, что её надо продать.
— Говорила она! — мама резко повысила голос, и где-то этажом ниже хлопнула дверь. — Тебе легко говорить. У тебя муж, дочь, работа в тепле. А у него что? Съёмная однокомнатная квартира и эта машина. Ты хоть раз подумала, как он живёт?
— А кто будет платить этот кредит?
— Антон будет.
— Так же, как платит за папин?
Мама отвернулась к окну на площадке. Стекло было мутное, между рамами валялись высохшие мухи.
— Бабушка бы тебя сейчас не узнала, — произнесла она уже не мне, а этому грязному окну. — Он возле неё ночами сидел. Ноги ей мыл. А ты приезжала, привозила что-нибудь и считала, сколько ушло на лекарства.
Это было неправдой. Я не считала. Я оплачивала.
— Мама, я скажу один раз и спокойно, — проговорила я. — Антону я больше не дам ни гривны. И его долги закрывать не буду. Ни по папиному кредиту, ни по твоему.
— Ну и не давай, — ответила она. — Тогда и не приходи.
Она подняла пакет и пошла вниз к мусорным бакам. Отцовская куртка висела на ней мешком, будто на вешалке. Я ещё какое-то время стояла перед их дверью, но звонить не стала.
Той ночью я так и не уснула.
Сидела на кухне, пила воду прямо из-под крана и снова прокручивала в голове мамины слова. А вдруг она права? Вдруг я и правда такая? Приезжала с апельсинами, уезжала с ощущением выполненного долга. А Антон вставал к бабушке по ночам. Он мыл ей ноги. Я — ни разу.
Около трёх ночи я открыла переписку с мамой и набрала: «Ладно. Я всё закрою. И твой кредит тоже». Посмотрела на эти слова. Удалила.
Потом написала снова. И снова стёрла.
На свет из спальни вышел Андрей — в майке, в носках, сонный, щурящийся.
— Ты чего не спишь?
— Может, отдать им всё, Андрюш? — спросила я. — Пусть подавятся. Полинины деньги тоже. Закроем — и конец.
Он сел напротив, провёл ладонями по лицу.
— Отдай, если хочешь, — сказал он тихо. — Я правда не против. Только скажи мне, что после этого изменится. Через полгода Антон опять придёт. Мама опять будет давить на жалость. А денег у нас уже не останется.
Я долго молчала. Потом поднялась, выдвинула ящик, где лежали квитанции, и достала оттуда тетрадный листок, сложенный вчетверо. Тот самый. С ошибкой в слове «обязуюсь».
Утром я пошла к юристу.
Её контора находилась на втором этаже, прямо над цветочным магазином. На подоконнике стоял кактус в банке из-под майонеза, обмотанной бечёвкой. Юрист — женщина примерно моего возраста, с очень короткой стрижкой — дважды прочитала расписку. Потом поднесла лист к окну, словно собиралась проверить его на просвет, хотя проверять там было нечего.
— Срок возврата здесь не прописан, — сказала она. — В вашей ситуации это даже неплохо. Такой долг должны вернуть в течение тридцати дней после того, как займодавец письменно потребует деньги назад. Но требовать должны не вы. По документу долг перед вашим отцом.
— Он не станет, — сказала я. — Он никогда не подаст в суд на сына.
— Тогда пусть отец уступит вам право требования. Обычный письменный договор между вами двумя. Согласие брата не требуется, но уведомить его нужно обязательно. Иначе он сможет вернуть деньги отцу, и формально будет прав.
— А если он вообще никому ничего не вернёт?
— Тогда претензия, тридцать дней ожидания, потом иск о взыскании долга по расписке. Юридически дело несложное. Сложности у вас, скорее всего, начнутся не в суде.
Она вернула мне листок и добавила:
— Оригинал храните дома. Не носите его в сумке. В суд подадим копию, а подлинник покажем уже на заседании.
За консультацию юрист взяла восемьсот гривен и выписала квитанцию от руки синей ручкой, которая то и дело переставала писать.
