Молока набралось уже почти до середины.
— Одна справилась? — коротко спросила свекровь.
— Одна, — ответила Марина.
Валентина Сергеевна подняла подойник, больше ни словом не обмолвилась. Зато к вечеру третьего дня она вынесла Маринин чемодан в сени и поставила у двери.
— Вода спадёт — поедешь к своим, — сухо сказала она. — Корову доить ты, может, и выучилась, да ребёнок всё равно не наш. Артём ещё найдёт себе ровню.
За ужином свекровь плеснула Вере молока в большую кружку, полную до краёв, а Марине в щербатую чашку налила воды из ведра. Мол, молоко — для своих. Пустяковина вроде бы. Но именно после этой мелочи Марина окончательно поняла, что больше не станет держаться.
— Уеду, — тихо произнесла она. — Как только вода уйдёт, так и уеду.
Паспорт и свидетельство о браке Валентина Сергеевна ещё в первый день убрала в свой сундук — сказала, чтобы не затерялись. Наутро, пока свекровь была в хлеву у Зорьки, Марина приподняла тяжёлую крышку. Документы лежали прямо сверху, завёрнутые в платок. А под ними, между листами тонкой папиросной бумаги, пряталась старая фотография.
На снимке смеялась совсем молодая женщина — в городском пальто с меховым воротником и маленькой шляпке, украшенной пером. Там же, под бумагой, лежала и сама шляпка: выцветшая, приплюснутая, с измятым пером. На обороте карточки чернилами было выведено: «Валентина. Город. 1935».
Дверь вдруг скрипнула. Валентина Сергеевна стояла на пороге с подойником в руках и смотрела не на Марину, а на фотографию. Потом медленно опустила подойник на пол, подошла к лавке и села.
— Швеёй я была, — заговорила она наконец. — В городском ателье работала. Отец Артёма приезжал туда на заработки, там меня и высмотрел. Потом привёз сюда — в этом самом пальто и в этой шляпке.
Марина ничего не сказала.
— А деревня на меня глядела ровно так же, как теперь на тебя, — продолжила свекровь. — Моя свекровь к печи не подпускала, корова близко не давалась. А Галина Мохова, тогда ещё девкой была, у колодца орала, будто я чужого ребёнка привезла. Артёма моего чуть не до школы городским подкидышем дразнила.
— Так зачем же вы со мной поступаете так же? — спросила Марина.
— Потому что и со мной так поступали, — ответила Валентина Сергеевна и будто сама поразилась сказанному. — Я думала, так положено. Кто стерпит, та и станет своей.
— А вы как стерпели?
— Меня муж защитил. Вышел однажды к колодцу, сказал бабам пару крепких слов — после того отстали. — Она помолчала, опустив глаза. — А Артём мой, выходит, не в отца. Оставил тебя одну.
На следующее утро к колодцу они пошли вместе. Мохиха уже стояла там среди женщин и заметила Марину издалека. Коромысло Марина теперь несла правильно — ровно, мягко, как показывала Вера.
— Ну что, городская, чемодан уже сложила? — выкрикнула Мохиха. — И верно делаешь. С чужим-то брюхом тут нечего.
Валентина Сергеевна спокойно поставила вёдра на сруб колодца.
— Галина, — произнесла она негромко, но так отчётливо, что притихли все бабы вокруг. — Ты ведь не впервые бросаешь такое женщине в лицо.
