В четверг, третьего октября, примерно в половине девятого вечера мне набрала Алина. В трубке стоял привычный офисный гул: где-то шуршали папки, кто-то хлопал ящиками, на заднем плане переговаривались люди. Она говорила быстро, почти не делая пауз, и сообщила, что у них внезапно всплыл квартальный отчёт, поэтому ужинать мне придётся без неё.
— Квартальный? — не удержался я, почувствовав, как внутри неприятно кольнуло.
— Дмитрий, я сейчас не могу разговаривать. Суп на плите, подогрей Валерии, — коротко сказала она.
И связь оборвалась.
Я остался стоять посреди кухни с половником в руке и машинально уставился на настенный календарь. Третье октября было обведено красным. А отчёты за третий квартал, насколько я знал, сдавали ближе к концу месяца.
Всё-таки восемнадцать лет рядом с главным бухгалтером — это не шутка. За это время я успел выучить её рабочий ритм лучше собственного расписания: когда начинаются завалы, когда можно выдохнуть, в какие дни она приходит раздражённая, а в какие — просто уставшая.
И ещё я прекрасно знал другое: Алина была человеком упрямым до невозможности. Если она что-то решила или вбила себе в голову, вытягивать из неё объяснения было бесполезно.
Поэтому перезванивать, задавать вопросы и устраивать допрос я не стал. Честно говоря, мне и самому было удобнее промолчать.
Потому что той осенью я тоже возвращался домой далеко за полночь. И тоже говорил неправду.
────────────────────────
По вторникам и субботам я до одиннадцати вечера пропадал в сыром, промёрзшем гараже у знакомого мужика на Кирпичной. Там пахло влагой, растворителем и старым железом. Я зачищал и красил чужие бамперы, возился с подвесками, менял детали и получал за это мятые купюры — чаще всего прямо из масляных рук.
Алине я объяснял свои задержки тем, что помогаю армейскому приятелю привести в порядок старенький «Ниссан». Только никакого приятеля не было. И «Ниссана» тоже.
Каждого двадцать пятого числа, ровно в полночь, с моей зарплатной карты списывалось около двенадцати с половиной тысяч гривен. Это был платёж по кредиту, который полтора года назад оформил мой младший брат Антон. А я по собственной глупости согласился стать поручителем.
Тогда у Антона глаза буквально светились. Он открывал шиномонтаж, называл это делом всей своей жизни, размахивал распечатанным бизнес-планом на четыре страницы и без особых проблем взял в банке примерно семьсот двадцать тысяч гривен.
Алина в тот день стояла у окна на нашей кухне, смотрела на меня прямо и спокойно сказала:
— Не подписывай, Дмитрий. Он парень, может, и хороший, но не вытянет. Ты сам это понимаешь.
Я её не послушал. Наверное, слишком поверил в этот восторг, в его уверенность, в красивые слова про самостоятельность и будущее. Подписал бумаги.
А жене потом соврал, будто просто отвозил брату какую-то справку.
Прошлой осенью его «дело всей жизни», как и предсказывала Алина, развалилось. Шиномонтаж закрылся, Антон пошёл подрабатывать в такси, на звонки стал отвечать всё реже, а в феврале банк очень вежливо, но настойчиво напомнил обо мне — о поручителе.
Чем дольше я скрывал это от жены, тем страшнее становилось признаться. Нужно было бы объяснять одно, потом второе, потом вытаскивать наружу всё остальное. В какой-то момент молчание показалось самым простым выходом.
Мы начали экономить на еде. Я всё чаще ворчал, что цены снова полезли вверх, а сам старался латать дыру в бюджете гаражными подработками.
Но сентябрьский платёж я сорвал. На карте просто не оказалось нужной суммы, автосписание не прошло.
В октябре я в панике перезанял у ребят в гараже, внёс деньги через банкомат и только тогда немного выдохнул, решив, что хотя бы на этот раз брешь закрыта. Кнопку «Оплатить» в мобильном приложении я нажимал почти с закрытыми глазами.
А общий остаток долга по договору не открывал ни разу. Мне было физически страшно увидеть эту цифру.
────────────────────────
Первую неделю, когда Алина стала задерживаться, я по-настоящему ей сочувствовал. Она вела бухгалтерию в большой компании, которая торговала сухими строительными смесями и плиткой. Каждую осень у них обязательно случалась какая-нибудь катастрофа: то срочная проверка, то пересчёт, то внезапные документы, которые «надо было ещё вчера».
— Что у вас там за завал? — спросил я однажды утром, пока мы завтракали.
— Сложный проект, — ответила она, даже не подняв глаз, и насыпала сахар в чашку. — Потом расскажу.
Слово «проект» меня устроило. Даже слишком. Я ухватился за него с облегчением и больше тему не трогал.
────────────────────────
Только дни шли, а этот загадочный «проект» всё никак не завершался. Теперь по вторникам и четвергам Алина возвращалась уже ближе к десяти вечера.
Валерия сидела у себя в комнате над уроками. Я в это время мыл посуду, слушал шум воды и невольно прислушивался к лифту в подъезде.
Алина заходила в квартиру, тяжело опускала сумку на пуфик и каждый раз произносила почти одно и то же:
— Я уже поужинала.
Потом снимала пальто, даже не взглянув в мою сторону, и сразу уходила в ванную.
Несколько раз я предлагал заехать за ней на машине после работы.
— Не нужно, — отвечала она ровным голосом. — Меня подвезут.
Мне было удобно изображать понимающего мужа, который не лезет с лишними вопросами. Очень удобно. Но мелочи всё равно начали складываться в неприятную картину.
Когда наши руки случайно соприкасались, её пальцы теперь оказывались холодными, будто она долго держала их на морозе. От куртки пахло уже не офисным кофе, бумагой и духами, а чем-то техническим, тёплым, резиновым. Почти как у меня в гараже.
Я убеждал себя, что такой запах легко мог прилипнуть в старой маршрутке.
Её телефон раньше, с тех самых времён, как у нас появились первые смартфоны, валялся где попало — на столе, на диване, на подоконнике, всегда экраном вверх. Теперь же он будто прирос к её карману.
Она перестала покупать свой любимый кофе навынос.
А осенние сапоги с отклеивающейся подошвой, которые мы ещё в сентябре собирались выбросить без всякой жалости, Алина вдруг решила «доносить хотя бы до весны».
Мы ведь тогда даже съездили в торговый центр за новой парой. Она долго ходила вдоль витрин, примерялась взглядом к разным моделям, потом остановилась перед одной полкой и замерла, словно никак не могла решиться.
