– Записывай, Марина. Буду диктовать.
Я зажала телефон между плечом и ухом, второй рукой торопливо вытерла ладони о передник. Домой со смены я вернулась всего минут десять назад: на конфорке тихо доходила каша, а в мойке с утра дожидались своей очереди тарелки.
– Валентина Юрьевна, я ведь только переступила порог.
– Форель слабосолёная. Именно форель, не горбуша. Не думай, что я не отличу.
– Сейчас, подождите…
– Красную икру. Одну банку. Самую дешёвую не вздумай брать, я такую есть не стану. Ещё буженину. Говяжий язык, отварной. Сыр трёх видов, и чтобы один был с плесенью.
Я посмотрела на клочок бумаги, прилепленный магнитом к дверце холодильника. Там значилось совсем другое: масло, хлеб, стиральный порошок. Листок висел с понедельника, но купить из этого списка мы так ничего и не успели.
– Креветки, – не останавливалась свекровь. – Оливки без косточек. В прошлый раз ты взяла с косточками, я едва зуб не оставила. И лимон к рыбе обязательно.
– Угу, пишу.
На самом деле я ничего не писала.
– Торт магазинный не покупай, испеки сама. От покупных у меня тяжесть. Виноград возьми без косточек. Зелень свежую, чтобы стол прилично выглядел. И бери всего побольше, с запасом, чтобы потом ещё осталось.
– В смысле — осталось?
– Марина, стол должен быть богатым, – наставительно произнесла она. – Я приеду в субботу, к часу. И, возможно, не одна.
Я мысленно дошла до седьмого пункта и перестала считать на пальцах.
– Врач, конечно, запретил мне жирное, – уже мягче добавила Валентина Юрьевна. – Но один раз в месяц можно себе позволить. Я всё-таки к сыну еду, а не к посторонним.
На плите что-то сердито зашипело. Я подвинула кастрюлю на край конфорки и открыла приложение супермаркета. Быстро нашла ту икру, которую она всегда нахваливала, — в жестяной баночке с золотистой каёмкой.
На экране высветилось: 2 400 грн.
До аванса оставалось ещё шесть дней. Я выдвинула нижний ящик под столешницей, где лежал конверт «на ванную»: мы уже третий год меняли там трубы по частям, как только удавалось отложить хоть что-то. Пересчитала деньги. Чуть больше четырёх тысяч гривен. Вернула купюры назад и задвинула ящик коленом.
– Валентина Юрьевна, – произнесла я осторожно. – Это слишком дорого.
– Что именно дорого?
– Всё. Форель, икра, креветки. Такой стол обойдётся очень недёшево.
– Ой, только не начинай мне рассказывать про бедность, – тут же отрезала она. – У вас оба работают. Я одна всё тянула, и стол накрывала, и никто от меня жалоб на цены не слышал.
– Я не жалуюсь на бедность. Я говорю, что аванс у нас только через шесть дней, а сегодня среда.
– Марина, не мелочись. Раз в месяц можно потратиться на родного человека.
– Валентина Юрьевна, а Андрей вообще знает, что вы собираетесь приехать?
– Я его мать. Мне теперь разрешение спрашивать?
Я промолчала.
– И ещё, – вспомнила она. – Купи тканевые салфетки. Бумажные на стол ставить несолидно.
Салфетки. Двенадцатый пункт.
Восемь лет я готовила к её приездам как на праздник. Перед каждым её визитом брала дополнительные смены в столовой, чтобы хватило денег на продукты. В ночь с пятницы на субботу пекла торты, хотя глаза уже слипались от усталости. Восемь лет улыбалась, кивала и повторяла, что мне совсем не трудно, что я только рада. И вот именно на тканевых салфетках внутри меня что-то окончательно оборвалось.
– Икры не будет, – сказала я.
В телефоне повисла тишина.
– Что ты сказала?
– Стол я накрою. Но икры не будет. И форели тоже.
– Ты это мне назло сейчас говоришь? Я к вам выбираюсь всего раз в месяц.
– В пятницу я работаю до одиннадцати вечера, – ровно ответила я. – Приезжайте в субботу к часу. Всё, что смогу, приготовлю.
И впервые за все восемь лет я сама завершила разговор.
Минутой позже телефон коротко звякнул. Пришло сообщение: «Передай Андрею, чтобы немедленно позвонил матери».
Андрей вернулся в девять. Снял обувь в прихожей и даже не пошёл мыть руки. Значит, с матерью он уже поговорил.
– Мама плачет, – сообщил он прямо с порога.
– Ужинать будешь?
– Марин, ну зачем ты это устроила? Ну список и список. Она ведь всю неделю ждала этой поездки.
Я молча поставила перед ним тарелку. Гречка с луком и грибами — теми самыми, которые я сама сушила ещё в сентябре. Он успел съесть половину, прежде чем снова вспомнил, что должен сердиться.
– Она говорит, ты бросила трубку.
– Я положила трубку после того, как всё объяснила.
– Она пожилой человек.
– Она пожилой человек, которому врач запретил жирное, – сказала я. – И сама же напомнила мне об этом сегодня. Сразу после креветок.
Андрей отодвинул тарелку и сунул руку в карман куртки.
