Вдобавок делила она эти тридцать три метра не с тишиной и порядком, а с толстым, капризным и крайне впечатлительным британским котом по кличке Пушок.
Так что всех родственников и знакомых, которые простодушно верили ее радушным приглашениям, Ольга Сергеевна встречала разве что словами по телефону, а дальше ловко отправляла прямиком к сыну. Схема была обкатана до мелочей. Для Дмитрия у нее имелся отдельный, безотказный набор доводов, произносимых с таким страдальческим надрывом, будто речь шла не о ночлеге для гостей, а о спасении всей семьи.
— Димочка, сыночек, — тянула она в трубку жалобным голосом, тяжело вздыхая. — Ты же сам понимаешь: годы уже не те, давление то вверх, то вниз. А Пушок чужих вообще не переносит, у него от стресса шерсть клочьями летит, потом еще и по углам пакостит. А у вас с Натальей квартира просторная: три комнаты, два санузла, диван в гостиной стоит дорогущий, и все равно пустует. Неужели вам жалко родню на несколько дней пустить? Я людям уже слово дала. Ты мать перед родственниками не позорь.
В результате вся слава доставалась Ольге Сергеевне. Родня умилялась, ахала и повторяла:
— Вот Ольга какая замечательная! Сына воспитала как надо, всех принимает, никому не отказывает, настоящая семья!
А Дмитрию с Натальей доставалась совсем другая сторона этого «гостеприимства»: завалы немытой посуды, посторонние люди в домашних халатах, шаркающие тапками по коридору с самого утра, разбитый сон и нервы, натянутые до предела.
Тетя Галина, которую, по словам Ольги Сергеевны, нужно было «приютить всего на недельку», задержалась у них на десять длинных, изматывающих дней. И каждый из этих дней Наталья вспоминала потом как отдельное испытание.
Комплексов у тети Галины не наблюдалось вовсе. Как и чувства меры. Поднималась она ровно в шесть утра и тут же начинала грохотать крышками, сковородками и кастрюлями, потому что считала своим святым долгом накормить «тощую невестку» нормальным завтраком — жареной картошкой с луком. По вечерам она включала политические ток-шоу почти на максимальную громкость и смотрела их до двух ночи, объясняя это просто:
— У себя дома все некогда, а у вас телевизор большой, красивый. Грех такую вещь без дела держать.
Но самым тяжелым были даже не запахи жареного лука и не телевизионные крики за стеной. Хуже всего Наталью добивали советы. Непрошеные, бесконечные, сыпавшиеся на нее каждый день. Тетя Галина устраивалась на кухне, щелкала семечки и принималась учить всех жить.
— Ты, Димочка, супругу свою в руках держи, — важно наставляла она, пока Наталья после работы молча отмывала тарелки. — Что это за порядки такие: женщина до восьми вечера в офисе сидит? Ей о семье думать надо, борщи варить, уют наводить, а не циферки в компьютере туда-сюда перекладывать. И масло она какое-то оливковое берет — тьфу, горчит же! Я всю жизнь на нормальном подсолнечном жарю, нерафинированном, чтобы запах был. А то она тебя своими диетами до больницы доведет. И детей вам давно пора. Квартиру такую отгрохали, хоромы настоящие, а живут только для себя. Эгоисты, вот кто.
Дмитрий кривился, вздыхал, пытался свернуть разговор в другую сторону, но резко оборвать тетку так и не решался. Он терпел. Ради матери. Ради этих бесконечных «родственных уз». Ради того, чтобы снова не услышать, что он неблагодарный сын.
Когда за тетей Галиной наконец закрылась дверь, а Дмитрий отвез ее на вокзал, Наталья сначала вымыла квартиру с хлоркой, потом долго проветривала комнаты, пытаясь выгнать из них запах жареного лука. Лишь после этого она села в гостиной напротив мужа.
— Значит, слушай внимательно, Дмитрий, — произнесла она ровно, без крика и слез, но от ее спокойствия ему захотелось стать частью диванной обивки. — Это были последние гастроли полтавского театра в нашей квартире. Я не работаю по десять часов в день для того, чтобы потом прятаться в собственной спальне от чужих теток и выслушивать, какая я никудышная хозяйка. Мой дом — это мой дом. Моя крепость. А не вокзальный зал ожидания.
— Наташ, я понимаю, — Дмитрий устало потер переносицу. — Честно, я тоже вымотался. Но это же мамина сестра…
— Твоя мама хочет выглядеть доброй, широкой души и невероятно гостеприимной женщиной? Отлично. Пусть выглядит. Только у себя дома, за свой счет и на своих тридцати трех метрах. Если она еще раз отправит кого-то к нам без нашего согласия, я не знаю, как себя поведу. Ты понял меня?
— Понял, — тихо ответил Дмитрий и тяжело вздохнул. — Я поговорю с мамой. Обещаю. Больше никаких гостей без нашего общего решения.
Наталья кивнула. Ей очень хотелось ему поверить.
Прошел ровно месяц. История с кератиновым шампунем почти стерлась из памяти, превратившись в неприятный, но далекий эпизод. В пятницу вечером они заказали пиццу и собирались провести выходные спокойно: валяться на диване, смотреть новый сериал и никуда не спешить.
В половине восьмого раздался звонок в дверь.
Дмитрий пошел открывать, будучи уверенным, что приехал курьер. Но за дверью стояла вовсе не пицца. На пороге оказалась невысокая плотная женщина в вязаном берете и пуховике, явно слишком теплом для этой погоды. Рядом с ней громоздились три огромные клетчатые сумки, какие обычно берут на рынки. А в руках она бережно прижимала к себе десятилитровое пластиковое ведро.
— Ой, Димочка! Да какой же ты стал большой! — громко воскликнула женщина и тут же попыталась обнять оцепеневшего Дмитрия, не выпуская ведра. — Я тетя Лариса! Из Сум! Ольга разве не предупредила? Я к вам всего на две недельки. Вот грибочков соленых привезла, груздей, целое ведро! Будем вечерами с картошечкой хрустеть!
Дмитрий резко побледнел и беспомощно посмотрел на Наталью.
— Тетя Лариса, — пробормотал он, торопливо доставая телефон, — а мама мне ничего не сказала.
