Часть I: Крепость из белого кирпича
Максим молчал долго. Он смотрел в окно, где сумерки медленно проглатывали очертания сада, и Оля видела, как желваки ходят под кожей его скул. Это был не первый такой разговор, но впервые он был настолько окончательным.
— Оля, ты же знаешь, — наконец выдавил он, — я всегда за тебя. Но это мама. Она старая женщина, у неё свои представления о том, как должна выглядеть семья. Для неё дача — это не «кабинет для текстов», это родовое гнездо, где все должны копошиться в одной куче. Она не со зла это делает, она просто… не умеет по-другому.
— «Не со зла» не делает удар менее болезненным, Максим, — Оля почувствовала, как внутри закипает холодная, рассудочная ярость. — Она не просто предложила. Она поставила меня перед фактом. Она распорядилась моей жизнью. И если ты сейчас не скажешь ей чёткое «нет», лето превратится в ад. Ты же знаешь этих детей. Это не «бабочки и природа». Это сломанные вещи, крики под дверью моего кабинета и Настя, которая будет лежать в гамаке, пока я варю супы на всю ораву.
Максим вздохнул, подошел и попытался обнять её за плечи. Оля не отстранилась, но осталась твердой, как гранит.
— Я поговорю с ней. Обещаю. Я всё улажу.
Она хотела верить. Ей отчаянно нужно было верить, потому что за стенами этой кухни была весна, а впереди — её первое настоящее лето в собственном раю.
Часть II: Тишина перед бурей
Апрель пролетел в хлопотах. Максим действительно поговорил с матерью. По крайней мере, он так сказал. Вера Павловна замолчала, перестала звонить каждые два дня с советами, какие грядки лучше разбить под окнами кабинета. Оля выдохнула. Она перевезла на дачу монитор, любимое кресло и ящик с книгами.
Первые две недели мая были волшебными. Оля просыпалась в шесть утра от птичьего многоголосья, варила кофе и выходила на террасу. Работа шла удивительно легко. Статьи писались словно сами собой, редактура не казалась рутиной. Максим приезжал на выходные, привозил продукты, косил траву. Казалось, кризис миновал.
