Часть I: Горькая крупа
Игорь стоял посреди моей крохотной кухни, и его дорогое кашемировое пальто казалось здесь инородным телом, пришельцем из мира, где не знают запаха сырости и старой побелки.
Он поднял тяжелую крышку кастрюли, заглянул внутрь и замер. Пар от пустой гречки коснулся его холеного лица.
— Мама… — его голос прозвучал глухо, почти с нажимом. — А где те двести тысяч, которые Светлана переводит тебе каждый месяц?
В ту секунду я почувствовала, как по спине пробежал настоящий, подлинный холод. Весь последний год я списывала свою дрожь на возраст, на дырявые рамы, на суровую зиму. Но теперь я поняла: я мерзла от предательства. Оно стояло прямо здесь, пахло элитным парфюмом и смотрело на меня с недоумением.
Это было утро большого праздника. В нашем поселке мороз всегда бесцеремонно вваливается в дом раньше гостей. Я встала задолго до рассвета.
Пока закипал старый чайник, я привычно заткнула щели в окне шерстяным платком, чтобы к вечеру не выдуло последнее тепло. Расправила потертую клеенку на столе и поправила крошечную искусственную ель — мою единственную радость последних лет.
На плите томилась каша. Без масла, без поджарки. Накануне в местной общине выдали продуктовый набор: крупа, чай и банка консервированной рыбы. Рыбу я спрятала в шкаф.
Приберегла для внуков. Мне было жизненно важно, чтобы они, приехав к бабушке, увидели на столе хоть что-то, кроме нищеты.
Я надела свое лучшее синее платье. Оно еще держало форму, если не выходить на яркий свет, где становились видны залоснившиеся локти. Пригладила волосы водой, протерла рамку с портретом покойного мужа и поставила рядом семейное фото сына.
Игорь на снимке выглядел баловнем судьбы. Светлана — его жена — воплощение безупречности: холодный взгляд, идеальная осанка, ни одной лишней складки на одежде. Они жили в элитном закрытом комплексе под столицей.
Огромный особняк, полы с подогревом, веранда размером с мой огород. Я знала это по фотографиям, которые сын изредка присылал. Сама я была там лишь раз, когда родился младший внук.
Я никогда не просила денег. Гордость — единственное, что остается у человека, когда забирают всё остальное. Мне казалось, что успешному сыну не стоит напоминать о материнских нуждах.
У него бизнес, инвесторы, перелеты. Я верила, что большие города просто выжигают в людях память о тех, кто ждет их в старых домах с тусклым светом на кухне.
Неделю назад он позвонил. Обещал приехать. И я ждала, сжимая в руках кружку кипятка, чтобы хоть как-то согреть пальцы.
