Телефон коротко пискнул в тот момент, когда я перебирала гречку на кухонном столе. Зёрна рассыпались по скатерти, а на дисплее всплыл незнакомый номер и одно-единственное слово: «Прости». Сначала я даже не сообразила, от кого это. А когда дошло — медленно опустилась на табурет, продолжая смотреть на подпись. Девичья фамилия Оксаны. Та самая, которую я не видела и не слышала почти тридцать лет.
Тридцать лет — почти целая эпоха.
За окном моросил холодный октябрьский дождь. Капли размеренно стучали по жестяному карнизу, будто кто-то отсчитывал секунды. Экран погас, но я снова его включила. Никаких пояснений — ни приветствия, ни вопроса о жизни. Только короткое «Прости». И в этом слове ощущалась такая тяжесть, что стало трудно дышать. Словно кто-то вытащил из-под дивана забытый чемодан, весь в пыли, и распахнул его — а оттуда посыпались не вещи, а запахи, голоса, обрывки разговоров.
Руки предательски дрогнули. Я сунула телефон в карман халата, однако ладонь ещё долго не отпускала его, будто через ткань можно было уловить тепло или смысл. Почему сейчас? Зачем спустя столько лет?
Оксана Соколова… Я мысленно произнесла её имя и вдруг ощутила привкус детства — сладковатый, как ириски, которые мы тайком таскали из их буфета и съедали во дворе за сараем. Мы были вместе с первого класса. Я не представляла школьных лет без неё: одна парта на двоих, списанные контрольные, общая ветрянка, одинаковые вздохи по одним и тем же мальчишкам. Последнее и стало нашей трещиной.
Сидя на кухне и глядя в одну точку, я неожиданно вспомнила запах их квартиры. Там всегда витал аромат капустных пирогов и ещё чего-то тонкого — то ли лаванды, то ли старой бумаги. Её мама, тётя Надежда, почти не отходила от плиты, а мы запирались в комнате и болтали до позднего вечера. Скрип кровати, стук ночной бабочки о стекло, Оксанины стихи — наивные, немного неровные, но искренние. Мы строили планы: уедем в большой город, поселимся рядом, будем пить чай на общих балконах. Детские клятвы, в которые тогда верилось безоговорочно.
Олег появился в десятом классе. Высокий, широкоплечий, в бордовой худи с капюшоном. Он уже учился в техникуме и казался взрослым. Девчонки оборачивались ему вслед, а он выбрал меня. Я будто парила над землёй. Оксана поначалу искренне радовалась: «Оленка, вот тебе повезло!» — говорила она. Но со временем её улыбка стала напряжённой, настороженной. Я видела это, но делала вид, что не замечаю.
Память умеет хитрить. Она задвигает боль подальше, присыпает пылью, маскирует повседневной суетой. Но стоит задеть — и всё рушится, как плохо сложенная башня. Вот мы сидим на дворовой скамейке, и Оксана тихо говорит: «Олена, он тебя ограничивает. Ты правда не замечаешь?» А я лишь отмахиваюсь: «Перестань, это ты ревнуешь». Вот она тянется ко мне с объятием, а я холодно отступаю: «Он просил держаться от тебя подальше. Ты наговариваешь». Вот выпускной вечер, музыка гремит, а она уводит меня в сторону: «Пожалуйста, подумай ещё раз. Он тебя душит». И я срываюсь: «Ты просто хочешь его отбить!»
Теперь понимаю: обвинения я вложила ей в руки сама. А потом убедила себя, что она воспользовалась ими нарочно.
В мае девяносто четвёртого Оксана подошла ко мне во дворе. Листья только распустились, воздух пах сыростью и сиренью. Она выглядела бледной, но решительной. Сказала, что должна поговорить со мной.
