Я всё сидела на полу, прижимая к груди эту тетрадь, и понимала: стоит развернуть первую страницу — и прежняя жизнь рассыплется. Слово «прости» уже тронуло что‑то внутри, словно пошатнуло старые, давно заколоченные двери. А записи Оксаны могли просто сорвать их с петель окончательно.
Я всё‑таки раскрыла дневник.
Строчки — её, безошибочно узнаваемые. Узкий, чуть ломкий почерк, аккуратные завитки у букв «у» и «д». На первых листах — обычная подростковая суета: школьные новости, подготовка к экзаменам, обрывки мыслей, смешные зарисовки на полях. Я читала и невольно улыбалась сквозь напряжение. А потом между строк всё чаще стало появляться имя Олега.
Сначала осторожно: «Олена сегодня сияла, рассказывала про Олега».
Чуть позже — уже с тревогой.
«23 марта. Олена снова с ним. Повторяет, что он лучший. Но я заметила, как он резко дёрнул её за руку, когда она смеялась с другим парнем. На запястье остался синяк. Сказала, что стукнулась о шкафчик. Я ей не верю».
Я почувствовала, как внутри холодеет.
«5 апреля. Он запретил ей общаться со мной. Говорит, что я дурно на неё влияю. Олена плакала, но согласилась с ним. Я смотрю на неё и будто вижу человека за решёткой. Стою рядом — и ничего не могу сделать. Пыталась поговорить с её мамой, но она лишь махнула рукой: мол, молодые сами разберутся».
Страницы шелестели под моими пальцами, которые уже плохо меня слушались.
«1 мая. Нужно что‑то придумать. Он её задушит — если не руками, то словами. Олена гаснет. Сегодня сказала, что бросила рисовать, потому что ему это не нравится. Рисовать! Она с трёх лет с карандашом не расставалась. Я её не узнаю. Как её вытащить? Она меня не слышит. Я не сплю по ночам. Неужели выхода нет?»
Буквы расплывались, а я продолжала читать, будто наказывая себя. Вот она — правда, от которой я столько лет отворачивалась. Олег действительно методично ломал меня: проверял каждый шаг, ревниво отсекал от друзей, насмехался над тем, что было мне дорого. Я принимала его контроль за заботу, его ревность — за страсть. А это была удавка, затянутая мягко, почти незаметно.
Оксана видела всё. Пыталась достучаться — словами, спорами, упрёками. А я обвиняла её в зависти, отталкивала, кричала, что она лезет не в своё дело. Вспомнилось, как однажды я со злостью швырнула в неё тетрадь и выкрикнула: «Ты мне больше не подруга!» Она тогда просто ушла. Без истерики. Не обернулась. А я была уверена, что защищаю своё счастье.
Я перелистнула к концу.
Последняя запись — за день до той самой ссоры.
«20 мая. Я решилась. Это будет жестоко. Олена меня возненавидит. Но если я скажу, что встречаюсь с Олегом, она не простит ни его, ни меня. Она слишком гордая. Она уйдёт от него. А я уеду отсюда. Пусть так. Главное — чтобы она осталась живой и свободной. Мама говорит, что я сошла с ума. Может быть. Но другого выхода я не вижу. Прости меня, Олена. Когда‑нибудь ты, возможно, поймёшь. А если нет — не важно. Лишь бы ты была счастлива».
Я опустила дневник на колени. Слова поплыли перед глазами — уже не из‑за чернил. Слёзы застилали строчки. Под последней фразой виднелось маленькое размытое пятнышко. Светлое, почти незаметное. Я провела по нему пальцем и поняла: это след её слёз.
Она плакала, когда писала это. Плакала, осознавая, что теряет меня, что я возненавижу её, что по городу поползут слухи. И всё равно пошла на это.
Она не предала меня. Она пыталась вытащить.
Заплатила нашей дружбой, своей репутацией, всем, что у неё было здесь. Уехала, зная, что я считаю её подлой. Прожила тридцать лет в тишине, не оправдываясь, не раскрывая правды. И только теперь, спустя три десятилетия, решилась нарушить молчание.
