— …пока мы с ним не приструнили его окончательно. И заруби себе на носу: в этом роду главная — я. Я решаю, как всё будет, и точка.
Ольга резко ткнула пальцем Оксане в грудь, почти впившись ногтем в ткань халата.
— А твоя эта халупа… всего лишь плата за билет в нашу фамилию. За то, что тебя вообще соизволили принять. Так что сиди тихо и помни своё место, клуша! — сорвалась она на крик.
Оксана отпрянула, словно её действительно ударили. Щёки вспыхнули, в висках зашумело. Унижение, злость, горечь — всё спрессовалось в тяжёлый ком, не дающий вдохнуть полной грудью.
И в этот момент в проёме двери появился Тарас. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, неподвижный, будто тень. Лицо — без выражения, маска. Но глаза… тёмные, холодные, неподвижные, как у хищной рыбы перед броском. Он слышал каждое слово.
— Мам, — произнёс он негромко, почти мягко, и от этой тихой интонации стало тревожнее, чем от крика. — У тебя что, совсем берега попутались? Весна так действует или сосулька с крыши прилетела? Ты вообще понимаешь, что несёшь?
Ольга фыркнула, решив, что сын сейчас встанет на её сторону.
— Тарас, сынок! Объясни ей, как здесь всё устроено! Я же правду говорю! Ты — хозяин, я — старшая! Квартира теперь наша, семейная! А эта… — она пренебрежительно махнула в сторону Оксаны, — пусть закроет свой рот и не мельтешит!
Тарас медленно выпрямился и сделал шаг вперёд. Голос он не повысил — наоборот, опустил до хриплого, опасного шёпота.
— Всё, мама. Представление окончено. Ты переступила уже все возможные границы. С реальностью у тебя, похоже, серьёзные проблемы. Сейчас ты молча одеваешься и уходишь. Сама или с моей помощью — выбирай. И если произнесёшь ещё хоть слово, я вызываю скорую. Пусть приезжают с уколом для особо буйных. Я не шучу.
Ольга застыла, словно её окатили ледяной водой.
— Тарас?! Я твоя мать! Родная кровь! И ты из-за этой…
— Да, ты моя мать, — резко оборвал он, и в его голосе впервые зазвенела сталь.
