Следующие дни тянулись тяжело и вязко. В квартире стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь короткими бытовыми фразами. Каждый из них словно закрылся в собственной скорлупе. Тарас перебрался спать на диван, упрямо поворачиваясь к стене, а Оксана подолгу сидела на кухне, не включая свет, и слушала, как за окном шумит ночной двор.
Прошла неделя, но легче не стало. Напротив, демонстративное молчание Галины Петровны только подливало масла в огонь. Она перестала звонить вовсе. Если же Тарас набирал её сам, разговор неизменно превращался в спектакль: жалобы на давление, намёки на слабое сердце и тяжёлые вздохи о том, что «невестка её в могилу сведёт».
Однажды Оксана невольно услышала, как муж пытается её урезонить:
— Мам, ну хватит уже… Да, ты ошиблась, с кем не бывает. Она испугалась, понимаешь? Конечно, я знаю… Может, ты всё‑таки извинишься? Ладно, если не хочешь — не надо. Но давай без этого.
Просить прощения Галина Петровна даже не собиралась.
Тем временем Оксана обивала пороги, стараясь спасти ситуацию. Она собрала справки, написала заявления, пыталась добиться официального подтверждения, что назначение сильнодействующего препарата было внесено по ошибке и затем отменено. Однако в отделе кадров ей спокойно, но безапелляционно объяснили: запись уже ушла в межведомственную базу. Даже если рецепт аннулирован, сам факт его появления остаётся в системе.
— История фиксируется, — сухо сказала сотрудница. — В следующий раз сможете подать документы не раньше чем через год. И то без гарантии.
Эти слова прозвучали как приговор. Её план, к которому она шла не один год, рассыпался в пыль. И разрушила его не роковая случайность, а обиженная пожилая женщина, решившая «проучить».
Спустя две недели настал день рождения Тараса. По настоянию матери он согласился собрать небольшой ужин. За столом оказались все: и Галина Петровна, и соседка, приглашённая «для компании».
Оксана и свекровь обменивались лишь формальными взглядами. Галина Петровна демонстративно обращалась исключительно к сыну и гостье, словно невестки за столом не существовало.
Оксана нарезала салат, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. В какой‑то момент, когда Тарас отвлёкся на телефон, свекровь чуть подалась вперёд и, растянув губы в холодной улыбке, прошептала:
— Ну что, довольна? Добилась своего? Настроила сына против матери. Семью развалила.
Оксана медленно отложила нож. Она подняла глаза и посмотрела прямо в лицо женщине.
— Я? — тихо произнесла она, чтобы муж не услышал. — Я всего лишь хотела служить в полиции. А вот что сделали вы — подумайте сами.
Сдерживаться дальше она не смогла. Оксана поднялась, быстро накинула куртку и вышла из квартиры. Тарас нагнал её уже во дворе.
— Ты куда собралась?
— Домой. Я больше не могу сидеть с ней за одним столом. И с тобой — тоже, когда ты каждый раз её оправдываешь.
— Оксана, давай спокойно всё обсудим…
Она резко повернулась к нему.
— Обсудим что? То, что твоя мать почти сделала из меня «наркозависимую» в базе данных? Или то, что она по‑прежнему считает себя жертвой? Тарас… я беременна.
Он будто окаменел.
— Что ты сказала?
— Три недели. Я узнала вчера. И теперь не понимаю, как быть. Я не хочу, чтобы моего ребёнка воспитывала женщина, способная на такое. И не хочу жить с мужем, который каждый раз находит ей оправдание.
Оксана села в машину и уехала, оставив Тараса одного посреди тёмного двора. В окне второго этажа мелькнула фигура — Галина Петровна, конечно же, наблюдала за происходящим.
Через полчаса Тарас приехал на такси. Он долго стоял на пороге, потом начал говорить — тихо, сбивчиво, уверяя, что сейчас главное спокойствие.
— Если не хочешь с ней общаться — не общайся, — убеждал он. — Я не буду заставлять. Тебе нельзя нервничать.
Но слова звучали запоздало и как‑то пусто.
Ночью Оксана так и не смогла уснуть. Квартира казалась чужой и неприветливой. Она лежала, глядя в потолок, и перебирала в памяти всё, что случилось за последние недели.
Потерянная должность — больно, но это ещё можно пережить. Куда страшнее оказалось другое: как легко чужое упрямство и обида способны перечеркнуть годы труда. И как трудно потом собирать обломки, когда те, кто должен стать поддержкой, предпочитают закрыть глаза и сделать вид, будто ничего не произошло.
Самое тяжёлое — оставаться крайней в истории, где ты лишь пыталась защитить своё будущее.
