— Копай глубже! Это тебе не цветник, картошку сажать будем! — голос Тамары Викторовны раздавался из-за забора. Сама она стояла там в безупречно чистом переднике и внимательно следила за каждым моим движением.
Я вогнала лопату в землю и на секунду распрямилась. Передо мной лежали пятнадцать соток — ровные, длинные полосы земли, ещё ни одна толком не тронута. Суббота, семь утра, до дома девяносто километров. А свекровь у калитки: руки сложены на груди, белый фартук, резиновые сапоги. Сухие, разумеется. Она дошла в них от крыльца до забора по утоптанной тропинке — на этом её вклад в огородные дела и закончился.
Впервые я оказалась в этой деревне семь лет назад. Мы с Сергеем тогда только поженились, и мне хотелось произвести хорошее впечатление: помочь, познакомиться с местными, показать, что я не белоручка. Я перекопала три грядки. Тамара Викторовна каждую проверила отдельно: присела, потрогала землю пальцами, оглядела борозды и снисходительно сказала: «Ну вот, когда хочешь — можешь». С того дня всё и закрепилось.
Каждую весну, весь май, я ездила сюда без обсуждений. Четыре выходных подряд уходили на её участок. Я копала, полола, собирала теплицу, окучивала картошку. Мне сорок восемь, я логопед в детской поликлинике: пять рабочих дней в неделю, по семь часов с чужими детьми, с их капризами, слезами, звуками и упражнениями. А в субботу и воскресенье вместо отдыха — лопата, грабли и командный голос свекрови из-за штакетника.
— Левее бери! — крикнула Тамара, перегнувшись через забор и ткнув пальцем в землю. — Там глина, не ковыряй зря!
Я невольно посмотрела на её руку. Ни следа от работы: кожа сухая и чистая, ногти ровные, пальцы без мозолей, на указательном — тоненькое серебряное колечко. За все эти семь лет она ни разу не взяла в руки лопату. Вообще ни разу. Даже на пять минут. Даже для приличия.
— Тамара Викторовна, может, вы хотя бы граблями пройдёте? — спросила я, выпрямившись и вытерев лоб тыльной стороной ладони. — Вон комья надо разбить.
— У меня давление, — отмахнулась она. — Доктор запретил мне тяжёлые нагрузки.
— А мне, значит, можно? — вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться.
— Тебе сорок восемь. Ты ещё молодая. Работай.
Я снова взялась за лопату. Рядов было двенадцать, каждый тянулся почти на всю длину участка — метров по тридцать. К обеду я осилила только четыре. Спина ныла от поясницы до самых лопаток, ладони горели, а на правой руке лопнула свежая мозоль — розовая, влажная, болезненная. Тамара Викторовна к тому времени принесла себе стул, устроилась в тени яблони и спокойно пила чай из кружки.
— Неровно идёшь, — заметила она, прищурившись. — Третий ряд совсем кривой.
— Картошка из-за этого не погибнет, — ответила я, даже не повернув головы.
— Ещё как скажется! Потом ботва полезет куда попало. И что я соседям скажу? У Ирины всё ровненько, а у меня как попало?
— Ирина сама свой огород копает, — не выдержала я.
— Ирина деревенская, ей это привычно. А у меня невестка есть. С какой стати мне самой надрываться?
Я застыла, сжимая черенок лопаты. «У меня невестка есть. С какой стати мне самой». Вот так, без обиняков. Не «спасибо, что приезжаешь». Не «мне с тобой повезло». А именно это: будто я не человек, а бесплатная насадка к её сыну, удобный инструмент для участка.
Я промолчала. Закончила ряд и перешла к следующему. Уже вечером, дома, попыталась поговорить с Сергеем.
— Серёж, твоя мама четыре часа сидела на стуле и раздавала указания, пока я одна копала пятнадцать соток. Может, она хотя бы раз сама возьмёт лопату? Или хотя бы спасибо скажет?
Он оторвался от телефона и посмотрел на меня так, будто я требовала невозможного.
— Ей семьдесят два. Как ты себе представляешь, чтобы она копала?
— А мне сорок восемь. У меня тоже работа, спина и руки в мозолях.
— Ольга, ну это же мать, — сказал он и снова уткнулся в экран. — Помоги. Тебе что, трудно?
Мне это стоило четырёх суббот каждую весну. Семь лет подряд. Но Сергей этого как будто не видел: в мае он обычно уезжал на вахту и появлялся уже тогда, когда грядки зеленели ровными всходами.
В четверг вечером снова позвонила Тамара.
— Ольга, в субботу приезжай. Теплицу надо перетянуть и рассаду высадить. Чтобы к семи была.
Не «сможешь ли». Не «если тебе удобно». Просто: приезжай, будь к семи. Как приказ.
Второй год я уже всё записывала. Не для скандала — для себя. Потому что, когда говоришь просто «я устала», в ответ обычно слышишь: «Ой, ну подумаешь».
Девяносто километров в одну сторону. И столько же обратно. На бензин уходило тысяча двести рублей за одну поездку. Четыре майских выезда — уже четыре тысячи восемьсот. Кроме того, каждый раз я брала с собой продукты.
