На следующее утро была суббота. Звонок раздался ровно в семь. На экране — Тамара.
— Ты уже в дороге?
— Нет.
— Что значит нет? Ирина у калитки стоит, тебя ждёт! — в её голосе звенело такое негодование, будто это я сорвала государственное мероприятие.
Я стояла посреди кухни в домашнем халате и держала чашку кофе. За окном белела черёмуха, воздух был прозрачный, майский. Первое за семь лет свободное субботнее утро — и я собиралась провести его не в земле по щиколотку, а на балконе, с книгой и тишиной. Пальцы так вцепились в кружку, что побелели суставы.
— Тамара Викторовна, — произнесла я спокойно, хотя каждое слово будто приходилось вытаскивать из себя силой. — Я не приеду копать ваш огород. И меня не касается, что вы пообещали соседям мою помощь. Вы меня не спрашивали. Вы не имели права распоряжаться мной. Возьмите лопату и вскопайте сами.
— Да как ты… Да как ты смеешь со мной так разговаривать!
— Семь лет, Тамара Викторовна. Семь весен я приезжала и перекапывала ваши пятнадцать соток. По восемь выходных каждый сезон. И ни разу не услышала даже простого «спасибо». А теперь вы решили добавить ещё и соседские? Двадцать семь соток вместе? Нет. Всё. Достаточно.
— Я мать твоего мужа! Ты должна!
— Я никому ничего не должна. И Сергей, между прочим, думает так же. Просто сказать вам боится.
— Неправда! Сергей бы никогда!
— Позвоните ему и спросите. А Ирине объясните честно: нанять человека стоит три тысячи за день. Из тех пятнадцати тысяч, которые Сергей отправляет вам каждый месяц, это не такая уж неподъёмная сумма.
В трубке повисло молчание. Долгое, тяжёлое, как воздух перед ливнем.
Потом раздался короткий щелчок. Тамара отключилась.
Я положила телефон на стол и опустилась на стул. В квартире было тихо. С улицы доносились голоса, птичий щебет, где-то далеко гудели машины. А у меня внутри — пустота. Не радость, не облегчение, а именно пустота: словно из груди вытащили тяжёлый камень, и место под ним ещё не поняло, что теперь можно дышать.
Зато спина не ныла. Руки пахли кремом, а не мокрой землёй.
Я вышла на балкон. Поставила рядом чай, раскрыла книгу, устроилась в кресле. До самого обеда почти не шевелилась. Просто сидела и дышала. Не копала, не таскала вёдра, не слышала над ухом: «левее», «глубже», «куда ты так криво». Не оправдывалась. Не испытывала вины. И, главное, не жалела.
Вечером позвонил Сергей. Голос у него был отстранённый, чужой, будто он выполнял неприятную обязанность.
— Мама сегодня сама копала.
— Что?
— Сама. Взяла лопату и пошла на участок. Ирина ей немного помогла, но в основном мама копала сама. Первый раз за всю жизнь.
Я ничего не ответила. В голове сразу мелькнуло: ей ведь семьдесят два. Давление. Спина. Может, я правда слишком жёстко? Может, надо было приехать хотя бы в последний раз?
Но потом я вспомнила её руки — ухоженные, чистые, без единой мозоли, с тонким кольцом на пальце. Вспомнила табурет под яблоней, с которого она годами командовала мной. Вспомнила четырёхминутное голосовое сообщение, где не нашлось места ни одному «пожалуйста».
— Ей было трудно? — тихо спросила я.
— А ты как думаешь? Ей семьдесят два года!
— А мне сорок восемь, Сергей. И мне тоже было трудно. Каждый год. Только почему-то это никого не волновало.
Он замолчал. Я слышала его дыхание. Потом связь оборвалась.
Прошёл месяц. Тамара больше не звонила. За четыре недели — ни одного сообщения, ни одного голосового, ни короткого «как дела». Раньше телефон оживал через день: «привези», «зайди», «надо», «сделай». Теперь — тишина. Но это была не тишина примирения. Это была тишина обиды.
Сергей по выходным ездит к ней один. Возвращается ближе к вечеру, ужинает молча и уходит в комнату. Он не кричит, не обвиняет, не устраивает сцен. Просто не разговаривает. Наказывает молчанием — ровно так, как когда-то его самого наказывала мать.
Ирина позвонила мне неделю назад. Не через кого-то, а сама. Сначала извинилась. Потом рассказала, что наняла парня из соседнего села: за три тысячи он за два дня перекопал ей все шесть соток.
— А ведь можно было и раньше так сделать, — сказала она. — И не унижаться ни перед кем, не просить, не ждать.
Тамара свой огород уменьшила. Сергей однажды за ужином обронил, даже не поднимая на меня глаз: теперь у неё не пятнадцать соток, а шесть. Ровно столько, сколько она способна обработать с помощью наёмного работника. Без моего участия.
Но обо мне она, конечно, говорит. Ирина передала: «Невестка бросила. Старому человеку отказалась помочь. Неблагодарная». Теперь вся деревня в курсе. Наверное, многие ей сочувствуют. Со стороны ведь всё выглядит просто: пожилая женщина попросила помощи, а невестка отказала.
А я сижу на балконе. Суббота. Июнь. Тёплый ветер шевелит занавеску. Руки пахнут кремом. Под ногтями — лак, а не чёрная земля. Впервые за семь весен подряд мои выходные принадлежат мне.
Я тогда перегнула? Нужно было всё-таки приехать, поговорить, поставить условия и попытаться договориться спокойно? Или я правильно сделала, что впервые просто не поехала?
