Сердце, странно, не сорвалось в бешеный стук. Наоборот — будто на миг замерло, а потом забилось глухо, размеренно, почти спокойно.
Я поднялась из-за стола.
Молча подошла к плите, взяла полотенце и сняла кастрюлю со щами. Тяжёлую, горячую. Переставила её на пол возле выхода из кухни. Затем вернулась, взяла сковороду с котлетами, салатницу и хлебницу.
Дмитрий наконец оторвался от тарелки.
— Ты что творишь?
Я промолчала. Перенесла всё в прихожую, достала большой пакет и аккуратно сложила туда кастрюлю, сковороду и миску. Крепко завязала ручки. Потом надела куртку и взяла со столика ключи от машины.
— Светлана, ты куда собралась? — Тамара Сергеевна даже привстала.
Я остановилась на пороге кухни и медленно оглядела их всех: её, Оксану, Марину, Дмитрия.
— Щи у меня для вас плохие? Котлеты жёсткие? Салат не такой, потому что сыра мало? — голос у меня был ровный, сухой, без истерики и без слёз. — Значит, сегодня вы без обеда.
— Света, прекрати немедленно, — Дмитрий вскочил. — Ты вообще соображаешь? Это моя мать!
— Твоя мать восемь лет приходит сюда и ест то, что я приготовила, а потом говорит, что это невозможно есть, — я прижала пакет к груди. — Триста восемьдесят четыре субботы. Полтора миллиона рублей только на продукты. По пять часов каждые выходные. И ни разу — слышишь? — ни одного нормального «спасибо».
Тамара Сергеевна смотрела на меня, приоткрыв рот. Оксана быстро переглянулась с Мариной.
— Но ведь вы всё доедали, — я перевела взгляд на свекровь. — Каждый раз тарелки оставались чистыми. Ни крошки, ни ложки. А потом начиналось: «водянистое», «как подошва», «руки не из того места». Так вот теперь готовьте сами.
Я вышла из кухни. В прихожей сунула ноги в обувь, подняла тяжёлый пакет и спустилась к машине. Поставила еду в багажник, закрыла крышку и вернулась обратно.
— Можете проверить холодильник, — сказала я уже из коридора. — Там ничего нет. Всё, что было, ушло на ваш сегодняшний обед.
Оксана первой рванула к холодильнику и распахнула дверцу. Полки зияли пустотой. Я заранее убрала и масло, и сметану. Внутри остались только горчица да старая банка с огурцами.
— Ты это серьёзно? — Оксана резко повернулась ко мне.
— Абсолютно, — ответила я. — Езжайте по домам. Или сидите до вечера, пока Дмитрий не закажет доставку. Только уже за свои деньги.
Тамара Сергеевна не сказала больше ни слова. Взяла сумку, натянула пальто. Оксана с Мариной, помявшись, тоже начали одеваться. Дмитрий остался в коридоре и смотрел на меня так, словно перед ним стоял чужой человек.
— Ты хоть понимаешь, что сейчас устроила? — тихо спросил он.
— Понимаю, — сказала я. — Я впервые за восемь лет не проглотила это молча.
Они ушли. За ними щёлкнул замок. Я вернулась на кухню, где всё ещё пахло жареными котлетами и щами, но на столе стояли только пустые тарелки. Ноги вдруг сделались ватными, и я села на табурет.
В квартире стало так тихо, что я услышала, как за окном проехала машина. Я закрыла лицо руками. От ладоней пахло луком, чесноком и мясом. Эти руки ещё утром месили фарш, резали капусту, чистили овощи. Теперь они просто бессильно лежали у меня на коленях.
Позже, уже вечером, я спустилась к машине и забрала еду. Разогрела щи, положила себе на тарелку три котлеты. Дмитрий сидел в комнате и не произносил ни звука. Я ужинала одна.
Впервые за восемь лет суббота принадлежала мне.
Котлеты оказались мягкими и сочными. Щи — именно такими, как надо. Я и раньше это знала. Но только в тот вечер по-настоящему себе поверила.
Прошёл месяц. Тамара Сергеевна так ни разу и не позвонила. Четыре недели — ни одного звонка. Дмитрий теперь по субботам ездит к ней один, возвращается поздно и ничего не рассказывает. Оксана в семейном чате написала всего одно слово: «эгоистка». Марина поставила под ним лайк.
Я всё равно готовлю по субботам. Но теперь — для себя и для мужа, если он дома. Без гонки, без двадцати четырёх котлет, без пяти тысяч рублей, оставленных за один поход на рынок. Вчера, например, сварила грибной суп всего из трёх продуктов. Дмитрий съел две тарелки и сказал:
— Вкусно.
Просто сказал. Без оглядки на мать. Впервые за очень долгое время.
Тот блокнот в клетку лежит теперь в ящике комода. Я больше ничего туда не записываю.
Хотя иногда всё равно думаю: может, надо было поступить мягче? Сесть за стол, спокойно объяснить, сказать словами? Не уносить еду у всех на глазах, не демонстрировать пустой холодильник?
А потом я вспоминаю триста восемьдесят четыре субботы. Полтора миллиона рублей. И слово «подошва», сказанное при подруге.
Перегнула ли я тогда палку? Или восемь лет — вполне достаточный срок, чтобы наконец перестать молчать?
