И до шести вечера. У вас дома. Мы, конечно, будем тебе платить — пятнадцать тысяч рублей в месяц. Плюс еда, само собой, за наш счет. Согласись, мам, неплохая прибавка к пенсии. И детям хорошо — с бабушкой, не с посторонней женщиной. И тебе лишние деньги.
У Ирины Михайловны будто холодная нитка оборвалась где-то внутри. Она смотрела на Дмитрия — взрослого, солидного, в дорогом костюме, — и внезапно не могла понять, когда именно ее мальчик превратился в этого расчетливого человека. В того, ради кого она когда-то не жалела ни сил, ни здоровья. В того, ради чьей квартиры сама согласилась жить хуже.
Она аккуратно опустила чашку на блюдце. Фарфор тонко звякнул, и этот звук показался в тишине почти резким.
— Пятнадцать тысяч? — тихо уточнила она. Настолько тихо, что Дмитрий невольно напрягся. — За двух пятилетних детей, которые ни минуты спокойно не сидят? За десять часов в день, пять дней подряд?
Дмитрий сразу заерзал, уловив, что разговор пошел совсем не так, как он рассчитывал.
— Мам, ну это же не чужие дети, а твои внуки, — поспешно заговорил он. — Мы ведь не какую-то постороннюю нанимаем. Бабушке обычно в радость с внуками побыть. А деньги — ну… это просто знак благодарности. Приятная добавка, скажем так.
Ирина Михайловна коротко усмехнулась. В этой усмешке не было ни веселья, ни тепла — только горечь.
— Давай тогда честно, Дима, посчитаем. Оксана решила, что платить няне шестьдесят тысяч слишком накладно. Поэтому вы нашли вариант получше: взять меня в бесплатные служанки и сверху бросить пятнадцать тысяч, чтобы совесть не мучила. Вы хотите, чтобы я каждый будний день поднималась затемно, в шесть утра, потом полтора часа ехала через весь город в битком набитом автобусе, лишь бы к восьми стоять у вас на пороге. Чтобы я убирала квартиру, готовила обеды, разнимала детей, выслушивала недовольство Оксаны из-за неправильно сложенной кофточки или не так сваренной каши. А вечером, еле живая, снова тащилась домой. И все это — за пятьсот рублей в день? Ты правда считаешь меня дурой?
— Мам, ну при чем тут уборка? — слабо возразил Дмитрий. — Речь же только о том, чтобы присмотреть за детьми…
— Я прекрасно знаю, что у вас означает это «только присмотреть»! — голос Ирины Михайловны дрогнул, но она уже не остановилась. Ладонь с силой легла на стол, и чайные ложки звонко подпрыгнули. — Это значит быть одновременно няней, кухаркой, уборщицей и виноватой во всем! Когда вам понадобилась моя квартира, вы оба такие ласковые были, такие заботливые. Обещаниями засыпали. А потом переселили меня сюда, в эти голые бетонные коробки, и даже с вещами нормально не помогли. Я на матрасе на полу спала, пока соседи старый диван не предложили. А вы в это время выбирали дизайнерскую мебель для гостиной — в квартире, купленной на мои деньги!
Дмитрий словно уменьшился на стуле. Лицо его побледнело, взгляд забегал. Такой матери он никогда не видел. Ирина Михайловна всегда была мягкой, терпеливой, старалась не ссориться, уступала, сглаживала острые углы. А сейчас перед ним сидела женщина, у которой наконец закончился запас молчания.
— Слушай меня внимательно, сын, — сказала она уже ровнее, но от этого ее слова звучали еще тверже. — Моей пенсии и тому, что у меня осталось, хватает, чтобы жить скромно, но самой. Я хожу в бассейн. Гуляю в парке. Смотрю свои сериалы. Встречаюсь с соседками. Впервые за всю жизнь я распоряжаюсь своими днями так, как хочу. Понимаешь? Впервые за шестьдесят лет. И продавать эту свободу за пятнадцать тысяч рублей я не собираюсь. Как и позволять вам дальше вытирать об меня ноги.
— Мам… — Дмитрий опустил голову и заговорил почти жалобно. — Мы правда сейчас не справляемся по деньгам…
— Это уже ваши взрослые трудности, Дима. Взрослые люди для того и взрослые, чтобы соотносить желания с возможностями. Не можете оплачивать няню — пусть Оксана остается дома. Хочет выйти на работу — нанимайте специалиста. Но меня в этот расчет больше не включайте. Свой долг перед тобой я выполнила полностью. Вырастила. Выучила. Жильем помогла. Дальше живите сами.
Она поднялась из-за стола, и это движение было яснее любых слов: разговор закончен.
— Допивай чай, доедай пирожные и иди. Мне нужно собираться. Мы с соседками сегодня в дом культуры идем, на концерт самодеятельности.
Дмитрий встал тяжело, будто разом устал. Вид у него был растерянный и обиженный — как у ребенка, которому внезапно сказали, что весь мир вовсе не обязан вращаться вокруг его желаний. Он молча прошел в прихожую, надел куртку, сунул ноги в ботинки.
У самой двери, уже взявшись за ручку, он все-таки обернулся.
— Ты стала жесткая, мам. Какая-то чужая. Оксана правильно говорила: тебе детей доверять нельзя. С таким эгоизмом ты их ничему хорошему не научишь.
Ирина Михайловна даже не вздрогнула. Она смотрела на сына спокойно, прямо, без прежней привычной виноватости.
— Если умение защищать себя и свое достоинство теперь называется эгоизмом, значит, да, Дима. Я самая эгоистичная женщина на свете. Прощай.
Дверь за ним закрылась.
В квартире снова стало тихо. Но эта тишина больше не давила и не пугала. В ней не было пустоты. Наоборот, она показалась Ирине Михайловне легкой, чистой, почти прозрачной — тишиной освобождения.
Она вернулась на кухню, посмотрела на недоеденный эклер, который сын оставил на тарелке, и без сожаления выбросила его в мусорное ведро. Потом вымыла чашки, аккуратно поставила их в сушилку и вытерла стол.
Она понимала: Дмитрий обиделся всерьез. Понимала и то, что Оксана теперь наверняка будет рассказывать всем знакомым, какая у нее черствая, жадная и бессердечная свекровь. Возможно, внуков ей не привезут ни через месяц, ни через год.
Но впервые эта мысль не заставила Ирину Михайловну внутренне сжаться.
Она подошла к окну и задержала взгляд на дворе. Сквозь серые осенние облака пробивалось солнце, и его лучи ложились на золотые верхушки деревьев. Вечером ее ждал концерт. Завтра — прогулка по лесу. А к выходным она собиралась испечь большой капустный пирог и позвать в гости Тамару Сергеевну.
Эта жизнь была ее. Только ее.
Ирина Михайловна улыбнулась собственному отражению в стекле, поправила волосы и пошла в комнату выбирать платье для вечера. Теперь она знала твердо: больше никто и никогда не отнимет у нее покой, который она наконец сумела себе вернуть.
