Она смотрела прямо на Людмилу Сергеевну, а та между тем продолжала, будто не замечая, как меняется воздух в зале:
— Я безмерно счастлива, что смогла сделать детям такой подарок. Квартира — вещь серьёзная. Это не конверт с купюрами, который потратится и забудется. Это основа, это то, что останется с ними на годы, на всю жизнь. И пусть все слышат: я искренне люблю свою невестку и хочу для неё только добра.
Вот на этих словах Ирина Владимировна и сорвалась. Точнее, не сорвалась — поднялась с места с таким спокойствием, от которого Марине стало ещё страшнее. Мать аккуратно одёрнула ворот платья, взяла в руку бокал и выпрямилась.
Разговоры за столами начали стихать. Гости повернулись к ней, решив, что сейчас прозвучит ответный тост. Людмила Сергеевна вскинула брови, на секунду позволив себе удивление, но почти сразу вновь надела свою привычную царственную улыбку.
— Ирина, дорогая, вы тоже желаете сказать пару слов?
— Желаю, — произнесла Ирина Владимировна негромко, однако в зале внезапно стало так тихо, что Марина различила за окном воробьиное чириканье. — Скажу, Людмила. Раз уж ты так красиво всё преподнесла.
Людмила Сергеевна моргнула, всё ещё удерживая улыбку.
— Ты подарила жильё своему сыну, а не молодожёнам, — ровно сказала Ирина Владимировна. — Так что не надо устраивать здесь представление и пускать людям пыль в глаза.
Зал будто окаменел. Марина невольно зажмурилась, уже понимая, что избежать скандала не получится. Людмила Сергеевна улыбнулась ещё шире, но в этой улыбке появилась нервная дрожь.
— Ирина, — голос свекрови стал тонким и звенящим, словно туго натянутая струна, — я, знаете ли, не привыкла углубляться в юридические нюансы. Для меня главное, чтобы наши дети жили в достойной квартире. А уж на чьё имя она записана — это всего лишь формальность. Мы ведь не в зале суда, верно?
— А где мы тогда? — поинтересовалась Ирина Владимировна. — В театре? Потому что, глядя на тебя, я ощущаю себя на сцене. Тебе только осталось объявить про дарственную в микрофон.
Артём, который до этого сидел с какой-то глуповатой застывшей улыбкой, резко наклонился к Марине.
— Твоя мать вообще понимает, что делает? — прошипел он.
— Она говорит то, что есть, — так же тихо ответила Марина. — Квартира не моя. Ты сам мне это объяснял. Она оформлена на тебя ещё до брака.
— Да это же формальность!
— Если формальность, почему твоя мама не оформила её после свадьбы на нас двоих? Или хотя бы честно не сказала, что квартира принадлежит только тебе?
Артём открыл рот, но ни одного слова не произнёс. Потом закрыл. Судя по его лицу, такая постановка вопроса ему раньше в голову не приходила.
А в это время Ирина Владимировна и Людмила Сергеевна уже стояли напротив друг друга через два накрытых стола, как две стороны, между которыми вдруг пролегла невидимая граница.
Гости сидели, затаив дыхание. Кто-то из дальних родственников Артёма, не удержавшись, уже поднял телефон и начал снимать происходящее.
— Знаете что, Ирина, — Людмила Сергеевна взяла бокал с шампанским и сделала маленький глоток, всем видом показывая, что остаётся совершенно спокойной, — я понимаю, вы женщина небогатая. Возможно, вам трудно представить, что кто-то способен просто так, от широты души, сделать такой дорогой подарок. Поэтому вам везде мерещится подвох. Это, к сожалению, свойственно людям вашего круга.
Вот это было уже за гранью. Марина ощутила, как внутри у неё поднимается горячая волна злости. Свекровь произнесла эти слова с таким выражением, будто говорила не о людях, а о какой-то неприятной заразе.
Но Ирина Владимировна не зря тридцать пять лет преподавала литературу. Дешёвой высокомерной репликой её было не сломить.
— Моего круга? — переспросила она, слегка склонив голову. — И что же это за круг, Людмила? Круг тех, кто не врёт на свадьбе собственного сына? Круг людей, которые привыкли называть вещи своими именами? Если так — я за свой круг не стыжусь, я им горжусь. А вот твой круг, как я вижу, устроен иначе: там квартиру, подаренную одному человеку, объявляют подарком для двоих. Это не щедрость, Людмила. Это спектакль. И ты это отлично понимаешь.
Людмила Сергеевна тихо рассмеялась. Именно таким смехом — мягким, ехидным, снисходительным — Марина ненавидела её больше всего.
— Ах, Ирина, Ирина, — свекровь покачала головой. — До чего же вы любите драму. Я не стану с вами спорить. Сегодня праздник, всё-таки свадьба. Лучше давайте поднимем бокалы за молодых.
Она высоко подняла шампанское, нарочито делая вид, что ничего из сказанного не имеет значения. Растерянные гости один за другим начали неловко тянуться к своим бокалам.
Кто-то хлопнул в ладоши — скорее автоматически, от желания хоть как-то разрядить повисшее напряжение. Следом за ним зааплодировали ещё несколько человек. Но Ирина Владимировна не спешила садиться.
Она долго смотрела на Людмилу Сергеевну тем самым взглядом, который Марина помнила с детства: так мама смотрела на её школьные сочинения, когда находила там списанные абзацы.
— Я сяду, — наконец сказала она. — Но не потому, что ты меня убедила. А потому, что сегодня день моей дочери, и я не хочу окончательно портить ей праздник. Только запомни, Людмила: правда не превращается в ложь лишь оттого, что её предпочитают не замечать.
После этих слов Ирина Владимировна опустилась на стул. Людмила Сергеевна тут же сделала вид, будто ничего особенного не произошло, и принялась хлопать музыкантам, которые наконец сообразили начать играть.
Но неприятный привкус остался. Он словно осел на скатертях, в бокалах, в воздухе между гостями.
Марина сидела неподвижно, сминая в кулаке белую салфетку. Ей хотелось вскочить, подойти к матери, крепко обнять её и прошептать: «Спасибо». Но Артём держал её за руку так крепко, что пальцы у Марины начали белеть.
— Твоя мать обязана извиниться, — процедил он сквозь зубы, даже не поворачиваясь к ней.
— Что? — Марина резко посмотрела на мужа. — Ты сейчас серьёзно?
— Более чем. Она при всех оскорбила мою мать. На нашей свадьбе.
— Она сказала правду! Твоя мама солгала шестидесяти гостям!
— Она не солгала. Она подарила квартиру нам. Просто оформила её на меня. Это не одно и то же.
— Артём, — Марина внимательно посмотрела ему в глаза. — Ты ведь сам рассказывал мне, что твоя мать специально ждала два месяца до свадьбы. Что советовалась с юристом. Что хотела, чтобы квартира принадлежала именно тебе, а не считалась нашей общей. Ты сам это говорил. Или уже забыл?
Артём поморщился, будто ему было неприятно вспоминать собственные слова.
— Я говорил это в другом смысле.
— В каком ещё смысле? Ты сказал дословно: «Мама переживает за имущество, поэтому пусть квартира пока будет моей, а потом я перепишу её на тебя». Это твои слова, Артём.
— И перепишу, — раздражённо бросил он. — Обязательно перепишу.
— Когда? Через год? Через пять? Через десять? Или уже после того, как мы разведёмся?
Артём резко отпустил её руку, словно обжёгся.
— О каком разводе ты вообще говоришь?
