Марина аккуратно занесла заказ в блокнот, изобразила спокойную, служебно-безупречную улыбку и направилась к кухне.
Там она остановилась у холодильника, прижалась к холодной дверце спиной и на несколько секунд зажмурилась.
Шесть лет японского языка. Два года в Осаке: тесное общежитие, рис почти каждый день, самый дешёвый мисо-суп из ближайшей лавки. Диплом с отличием. Научная работа о поэтике Мурасаки Сикибу — женщины, написавшей первый роман в мировой литературе. И теперь она стоит здесь в переднике, пока чужой мужчина рассуждает о её лице, будучи твёрдо уверен, что официантка по определению не способна понять ни слова.
В дверном проёме показался повар Кирилл. Марина молча взяла поднос и снова вышла в зал.
Когда настала очередь десерта — нежного мусса из фиолетового батата с маленьким листком мяты сверху, — Вострецов вновь заговорил по-японски:
— Украинские женщины в обслуживании все как одна. Их единственное достоинство — покорность. Эта, скорее всего, и школу-то кое-как окончила. Ты только на ногти её посмотри.
Японец не произнёс ни звука, но линия его челюсти стала жёсткой.
Марина поставила на стол чистые бокалы, забрала пустую тарелку. Вострецов щёлкнул пальцами — не окликнул, не попросил, а именно щёлкнул, будто подзывал животное.
— Эй. Счёт.
Она остановилась. На мгновение их взгляды сцепились. В его глазах не было ни сомнения, ни неловкости: он жил в мире, где всё принадлежало ему, а она в этом мире не значила ровным счётом ничего.
Тогда Марина повернулась не к нему, а к японцу. И заговорила неторопливо, мягко, с интонацией, которую невозможно спутать с учебной:
— Прошу прощения, уважаемый гость. Десерт вам понравился? Мусс из фиолетового батата — одна из наших особых рекомендаций.
Это был кансайский японский. Не выученный по аудиокурсам, не отшлифованный ради экзамена, а живой — тот, что оседает в голосе после двух лет в Осаке, в получасе езды поездом от Киото.
Вострецов оцепенел. Стакан завис у него перед губами, а лицо начало медленно бледнеть.
Японец наконец поднял взгляд.
