Тарас оторвался от косяка и сделал несколько шагов вперёд.
— Мама.
— Да, Тарасик, родной, иди сюда, подпишешь здесь и здесь, — засуетилась Олена, перебирая листы и даже не поднимая глаз.
— Не Тарасик, — его голос прозвучал жёстче. — Тарас. Тарас Сергеевич, если уж на то пошло. Или сын того самого «слабака», которого ты годами уничтожала.
Воздух в комнате будто сгустился. Олена застыла, сжимая бумаги так, что они смялись в её пальцах.
— Что ты такое говоришь? — растерянно прошептала она.
— Говорю то, что во мне копилось пятнадцать лет, — спокойно ответил он. И от этого спокойствия становилось не по себе. — Ты пришла с бумагами, чтобы лишить мою жену её дома? Ты хоть слышишь, как это звучит? Ты сломала отца. Все эти годы твердила мне, что он ничтожество, потому что не выдержал. А я помню другое. Помню, как он плакал в ванной, думая, что я сплю. Как ты устраивала сцены из‑за неправильно поставленной чашки. Как проверяла его телефон, его кошелёк. Он не сбежал, мама. Он просто спасался. И сейчас я его понимаю.
Лицо Олены стало пепельным.
— Тарасик… я же ради тебя старалась…
— Ради меня? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Нет. Ради себя. Тебе нужен был послушный мальчик, удобный, управляемый. Чтобы жил по твоим правилам и дышал по твоему разрешению.
Он перевёл взгляд на Оксану, и в нём вспыхнуло тепло.
— А Оксана — мой человек. Мой выбор. И этот дом — наш. Наш с ней, слышишь? Не твой. И не только мой. Так что свои бумаги можешь оставить себе. Делай с ними что хочешь.
— Как ты разговариваешь с матерью! Я… я… — Олена судорожно вдохнула и театрально прижала ладонь к груди.
— Только не начинай, — устало, но твёрдо произнёс Тарас. — Ни обмороков, ни давления. Хватит. Сегодня это не сработает.
