— …огород у тебя, — договорила Надежда, присев на край стола и внимательно глядя на меня.
— Проверяю за новенькой, — ответила я тихо.
— А она в курсе, что ты за ней всё перепроверяешь?
— Нет. Я ей об этом не говорю.
— Почему?
Я пожала плечами. И правда — почему? Потому что у неё маленький сын, всего четыре года. Потому что она три месяца сидела без работы и хватается за это место как за спасательный круг. Потому что я старше, значит, «должна понимать». Потому что «тётеньки» не жалуются — они подстраховывают, сглаживают, прикрывают. Так я себе это объясняла.
В пятницу на второй неделе произошло то, что, наверное, должно было случиться раньше.
В бухгалтерию заглянул Владимир Степанович. Остановился у входа, окинул взглядом кабинет, задержался на Марии.
— Ну что, Мария Сергеевна, привыкаете?
— Конечно, Владимир Степанович, всё замечательно! Оксана Петровна — просто идеальный наставник!
И тут же, при нём, повернулась ко мне:
— Тёть Оксан, можно я в понедельник уйду пораньше? Максиму к врачу надо.
«Тёть Оксан». В присутствии директора.
У меня словно огнём обдало лицо. Даже не обида — другое чувство. Неловкость? Унижение? Или осознание того, что она не видит разницы. Для неё это было естественно — так обращаются к обслуживающему персоналу, к гардеробщице или уборщице. Но не к главному бухгалтеру с двадцатью восьмью годами стажа.
Владимир Степанович посмотрел на меня. Я заметила: он всё понял. Но предпочёл промолчать.
— Мария, — сказала я спокойно, — меня зовут Оксана Петровна.
Она моргнула, а потом рассмеялась.
— Ой, ну конечно, Оксана Петровна! Я же по-доброму. «Тёть Оксан» — это по-семейному. Вы же не обижаетесь?
Надежда резко уткнулась в экран, будто там внезапно появилось что-то крайне важное. Директор кашлянул и вышел.
Я снова ничего не сказала.
В понедельник, когда Мария ушла на перекур, Надежда подошла ко мне во время обеда.
— Оксан… Она в курилке всем рассказывает, что ты к ней придираешься. Говорит: «старуха цепляется — завидует». Прямо так и сказала.
Старуха. Завидует.
Мне пятьдесят четыре. Я ношу очки для чтения и прихожу на работу в кроссовках — с тридцати лет мучаюсь с венами. На маникюр времени нет: после офиса — огород, зимой — вязание. Чему именно я должна завидовать? Её глянцевым ногтям? Или тому, что она каждый час по двадцать минут листает телефон?
И всё равно я промолчала. Потому что Максим. Четыре года.
В апреле грянуло по-настоящему.
Каждый месяц я провожу сверку с поставщиками. Рутинная, почти механическая работа, но на ней держится всё производство. Ошибка в одном платёжном поручении — и цех остаётся без сырья. Пятьдесят человек сидят без дела.
Я трижды объясняла Марии порядок. Рисовала схемы, показывала на экране, просила повторить алгоритм.
Она уверенно кивала:
— Да поняла я, Оксана Петровна!
Двадцать третьего апреля я ушла на больничный — радикулит, как по расписанию каждую весну. Три дня пролежала дома. В понедельник вернулась.
На столе лежала стопка платёжек. Я начала проверять. Третья по счёту — поставщик «СтройЛес». Сумма — триста сорок тысяч гривен.
Я взглянула на реквизиты — и руки похолодели.
Получатель был не «СтройЛес», а «СтройЛюкс». Названия похожие, но коды разные, счёт другой. Деньги отправлены совершенно иной фирме.
Триста сорок тысяч. Пять моих месячных зарплат.
Я сразу позвонила в банк. Потом в «СтройЛюкс». Снова в банк. Написала официальное письмо, связалась с юристом. Четыре часа без перерыва. До девяти вечера. Спина горела, но я не могла отойти от стола — каждая минута имела значение. Попадись компания недобросовестная — мы бы этих денег не увидели.
Нам повезло. Через неделю средства вернули, оформив акт сверки.
Но эту неделю я почти не спала. В голове крутилась одна мысль: вернут или нет.
Когда сумма поступила обратно, я вызвала Марию.
— Мария, это ваше платёжное поручение?
Она мельком посмотрела и пожала плечами.
— Моё. А что случилось?
— Вы указали не того получателя. Триста сорок тысяч ушли чужой компании.
— Ну ошиблась. С кем не бывает? Деньги ведь вернули?
— Вернули. Спустя неделю. Цех четыре дня стоял без материала. Тридцать восемь человек получили зарплату за простой. Мы сорвали контракт с «Мебельградом» — не уложились в сроки. Потеряли ещё четыреста двадцать тысяч гривен выручки.
Её лицо не изменилось. Ни тени смущения.
— Оксана Петровна, я же не специально. Названия почти одинаковые.
— Я звонила вам в пятницу четыре раза. Вы не ответили.
— А, в пятницу у Максима был день рождения. Телефон был на беззвучном.
Максиму исполнилось пять. А я в тот вечер сидела до девяти с больной спиной и вытаскивала наши деньги из чужой фирмы, пока она задувала свечи.
Я составила акт, подготовила служебную записку и отнесла директору. Владимир Степанович внимательно прочитал, снял очки.
— Оксан… По-человечески пойми. Молодая, одна с ребёнком. Ошиблась.
— Это не первая ошибка, — ответила я. — У меня всё зафиксировано: четырнадцать за первые две недели, девятнадцать опозданий за сорок два рабочих дня. И теперь — триста сорок тысяч.
— И что предлагаешь? Уволить? У неё мальчик.
Я ничего не сказала. Просто вышла.
В коридоре стояла Мария — слишком близко к двери. По тому, как она резко отшатнулась, стало ясно: слушала.
— Ну что, тёть Оксан? Увольняют? — спросила она с лёгкой усмешкой, будто заранее знала ответ.
