— Перечень оснований указан внизу, — продолжила я ровным голосом. — Замечание от двадцать восьмого апреля, акт о причинённом ущербе, девятнадцать зафиксированных опозданий и четыре проигнорированных требования дать письменные пояснения.
— Вы… не имеете права, — выдохнула она.
— Имею. Документы подготовлены корректно. Подпись директора стоит.
Яблоко медленно опустилось на край стола. Она аккуратно положила его рядом с приказом, будто это могло что‑то изменить.
— Оксана Петровна… У меня ребёнок. Я три месяца до этого безуспешно искала место. Это же не Киев — тут одна фабрика на весь город. Вы понимаете, что со мной делаете?
Понимала. Именно это и было самым тяжёлым.
— Мария, я дала вам время. Два месяца. За этот срок — девятнадцать опозданий, ошибка на триста сорок тысяч гривен, ни одного объяснительного письма, насмешки за спиной и сцена при аудиторах. Я терпела. Из‑за вашего сына.
— Так почему теперь?!
— Потому что наличие сына не делает меня обязанной сносить всё это.
Она стояла напротив, и впервые в её взгляде не было ни вызова, ни снисходительной усмешки. Только растерянность.
— Это из‑за кофейни, да? — тихо произнесла она. — Из‑за той пекарни. Я тогда вас задела… толкнула. Я узнала вас. Не сразу, позже. По куртке вспомнила. По ботинкам. Думала, вы не придали значения.
Я промолчала.
— Вы выжидали два месяца, чтобы рассчитаться?
— Нет. Я ждала, что вы научитесь работать и уважать людей. Этого не произошло.
Она резко подхватила сумку. Бумаги остались лежать. Трудовую я протянула — Мария выхватила её так же резко, как тогда в пекарне выдёргивала пакет с булочками.
Уже на пороге бросила:
— Вы жестокая. Знаете, что я одна с ребёнком, и всё равно увольняете по статье. Это не законность — это расправа.
Дверь захлопнулась.
Я осталась одна. На столе — зелёное яблоко с единственным укусом. Мякоть на срезе уже начала темнеть.
Подошла к окну. Во дворе фабрики всё было как обычно: тополя, металлический забор, серый корпус цеха. Двадцать восемь лет я смотрю на этот пейзаж.
Никакого торжества я не чувствовала. И облегчения — тоже. В груди лежала тяжесть, будто проглотила камень. Я думала о Максиме — ему всего пять. Он ни в чём не виноват. И, возможно, сегодня его мать вернётся домой без работы из‑за того, что однажды в пекарне толкнула «не ту тётеньку».
А может, дело не в пекарне. Может, она найдёт новое место. Может, поймёт, что так вести себя нельзя. Может, перестанет звать главного бухгалтера «тётей».
А может, и нет.
Через час заглянула Надежда. Она всё‑таки вернулась — не выдержала неизвестности.
— Оксан… ты как?
— Нормально.
— Точно?
Я не ответила. Надежда присела напротив. Мы молчали несколько минут, пока за окном медленно сгущались сумерки.
— Скажи честно, — наконец произнесла я. — Я правильно поступила?
Она долго смотрела в стол.
— Не знаю. Правда, не знаю.
Минуло три недели.
Мария обратилась в трудовую инспекцию с жалобой: «незаконное увольнение, превышение полномочий». Приходили проверяющие, поднимали журнал посещаемости, изучали выговор, акт о недостаче. Бумаги были оформлены безупречно. Нарушений не нашли.
Но слухи разошлись по всей фабрике. Коллектив разделился пополам.
Одни — бухгалтерия и кадровики — говорили: «И правильно. Сколько можно терпеть? Грубила, косячила, ещё и за спиной оскорбляла. Сама довела».
Другие — в основном молодые работницы из цеха — шептались иначе: «Жёстко. У неё ребёнок. Можно было дать уволиться по собственному, без статьи. А так — клеймо. В маленьком городе с такой записью сложно устроиться. Оксана знала и всё равно добила. Это не принцип — это личное».
Владимир Степанович ничего вслух не говорил, но по его взгляду я понимала: он тоже считает, что можно было мягче.
А я каждый вечер сижу на кухне. Чай остывает в чашке. За окном темнеет двор. И я снова думаю о пятилетнем Максиме, который бегает где‑то между качелями и песочницей и не знает, что его мама осталась без работы.
Из‑за чего? Из‑за девятнадцати опозданий? Из‑за трёхсот сорока тысяч гривен? Из‑за фразы «куда она денется»? Или из‑за локтя, больно врезавшегося мне под рёбра, и презрительного «тётенька»?
Я ведь могла оформить всё иначе. Дать ей написать заявление по собственному желанию. Без статьи. Без отметки, которая станет препятствием. Я сознательно выбрала официальный путь.
Потому что так справедливо?
Или потому что я не забыла тот толчок?
Вот уже три недели я не нахожу ответа.
Скажите честно: я перегнула, уволив по статье мать‑одиночку, понимая, что в нашем городе ей будет трудно устроиться?
Или всё было правильно — и за хамство, халатность и неуважение нужно отвечать?
А вы на моём месте как бы поступили?
