…Наталия не вернулась.
За те восемь месяцев, что она провела без работы, ей удалось устроиться в университетский архив. Там и оклад выше, и спокойнее. Она зашла ко мне попрощаться и сказала без обиды:
— Оксана, спасибо тебе. Компенсацию я получила, зла ни на кого не держу. Но обратно в библиотеку — нет. Хватит.
Новым директором назначили Ольгу Ивановну, ей пятьдесят один. Раньше она была главным методистом в областной библиотеке. В первый же день обошла всех, здоровалась за руку, смотрела прямо в глаза. К нам, в отдел редких книг, заглянула отдельно: просидела почти час, расспрашивала о фонде, о хранении, о планах. О прошлых увольнениях — ни намёка, будто не было этой истории.
В конце мая ко мне пришла журналистка из городской газеты. Молодая, лет двадцати пяти, представилась — Виктория.
— Оксана Фаддеевна, мы делаем материал о сокращениях в бюджетной сфере. Можно задать вам несколько вопросов?
Я отложила карточку каталога и кивнула.
— Что именно вас интересует?
— Как получилось, что вы добились восстановления сразу четырёх сотрудников через суд? Плюс ещё уголовное дело. Такое редко бывает.
— Ничего редкого, — ответила я. — Есть закон. Если им пользоваться, он работает.
— Но ведь многие не идут до конца. Почему вы пошли?
Я немного подумала.
— Потому что большинство не читает то, под чем ставит подпись. И потому что не у всех есть документ, который был у меня.
— Вы сразу понимали, что этот договор вас защитит?
— Понимала. Двадцать два года назад тогдашний директор, Галина Николаевна, сказала мне: «Оксана, храни этот договор. Когда-нибудь пригодится». Я сохранила. Только не думала, что при таких обстоятельствах.
Виктория быстро записывала.
— А как вы считаете, Тетяна Руслановна заслужила уголовного преследования? Всё-таки у неё маленький ребёнок.
— Алла Павловна, которую она уволила за опоздание на три минуты, — тоже бабушка. Внучке тогда было полтора года. Игорь Егорович растит восьмилетнего внука. Это менее важно?
— Но ведь можно было договориться?
— Можно. Я предложила это при первой же встрече. Сказала: «Отмените приказы, верните людей — и я никуда не пойду». Она ответила отказом. Сказала, что «мы идём в ногу со временем».
— А теперь, когда она уехала, вам её жаль?
Я долго смотрела в окно. Во дворе цвела сирень — тот самый куст, который Игорь посадил в две тысячи десятом.
— Жаль, — сказала я наконец. — Но не жалею.
Эта фраза тоже попала в блокнот.
Статья вышла через неделю. На первой полосе. Заголовок — «Один договор на четверых». Я аккуратно вырезала публикацию и убрала в сейф — туда же, где лежит мой договор с Министерством культуры, между страницами папки.
Работа продолжается. Я по‑прежнему отвечаю за фонд Зимина, готовлю к осени выставку к столетию академика.
Теперь о неприятном.
В середине мая мне передали сообщение от мужа Тетяны. Он прислал его через сотрудницу отдела кадров — они, кажется, дружат.
«Оксана Фаддеевна, — писал он. — Вы разрушили жизнь молодой женщине с маленьким ребёнком. Вы добились своего. Вам не стыдно?»
Сначала я решила промолчать. Потом всё-таки ответила:
«Нет. Ваша жена лишила работы четырёх немолодых людей и пыталась сделать то же со мной. У неё был шанс остановиться после первого приказа. И после второго. И после третьего. Она не остановилась. Мне не за что испытывать сожаление».
Больше он не писал.
Но этот вопрос всплывает снова и снова. Одна молодая коллега осторожно спросила:
— Оксана Фаддеевна, вам её правда не жалко? Она же мать маленького ребёнка.
Я ответила:
— У Игоря Егоровича восьмилетний внук живёт с ним, родители развелись. Игорь кормил мальчика на свою реставраторскую зарплату. Его вам не жаль?
Коллега промолчала.
Анна, наш библиограф, сказала иначе:
— Вы правы. Но всё-таки довести человека до уголовного дела… Может, можно было мягче?
— Мягче — это как? Написать ей вежливую записку с просьбой больше никого не увольнять? Она бы прислушалась?
Анна лишь пожала плечами.
Иногда я и сама не знаю. Возможно, можно было иначе. Возможно, я где-то перешла грань.
Но я помню лицо Ларисы Петровны в сентябре. Ей тогда было шестьдесят два, сорок лет стажа, двое внуков в деревне. Через два дня после увольнения она пришла ко мне домой. Не плакала. Просто сидела на кухне и сорок минут смотрела в стену.
Когда вспоминаю это — понимаю, что поступила правильно.
А когда думаю о полуторагодовалом сыне Тетяны — теряюсь.
Скажите честно: довести молодую начальницу до уголовного дела — это защита своих или уже личная месть? Или, может, никто её не заставлял вмешиваться в наши судьбы, и каждый отвечает за свои решения сам?
