— Пельменная вечеринка? — уточнил кто-то из гостей.
Дмитрий издал в ответ невнятный звук, что-то среднее между смешком и кашлем.
Мария уже устроилась за столом. Она аккуратно расправила на коленях салфетку с таким видом, словно перед ней стояло изысканное блюдо из дорогого ресторана, а не слипшиеся пельмени по семьдесят девять рублей за пачку.
— Ирина, — обратилась она ко мне, чуть приподняв брови. — Это какая-то особая концепция вечера?
Я вышла из кухни и остановилась у торца стола. На меня смотрели тридцать человек.
— Нет, Мария. Никакой концепции. Дмитрий попросил организовать ужин на тридцать персон и дал на это три тысячи рублей. Ресторан, как он сказал, обошёлся бы в сорок тысяч, а это слишком накладно. Зато жена, видимо, обходится бесплатно.
В комнате будто выключили звук. Кто-то неловко опустил бокал, и стекло тонко звякнуло о скатерть.
— Три тысячи на тридцать гостей — это по сто рублей на человека, — продолжила я. — На сто рублей можно взять одну пачку пельменей. Я так и поступила. Тридцать пачек, хлеб и горчица. Вышло ровно три тысячи. Если кому-то интересно, чек у меня есть.
Я вынула из кармана фартука сложенную бумажку и положила её на стол между тарелками.
Дмитрий снял очки, начал протирать их краем рубашки, надел обратно, потом снова снял. Пальцы у него дрожали, и это заметили все.
— Ир, — произнёс он хрипло, будто голос застрял где-то в горле. — Выйдем на кухню?
— Нет. Восемь лет все неприятные разговоры ты уводил на кухню, а при посторонних делал вид, что всё прекрасно. Сегодня пусть слушают все.
Мария медленно положила вилку на тарелку. Сергей перестал жевать.
— За эти восемь лет я принимала твоих гостей тридцать два раза, — сказала я. — И каждый раз денег ты давал меньше, чем было нужно. Каждый раз я добавляла из своей зарплаты. В среднем — три с половиной тысячи за вечер. Если сложить всё вместе, получится, что три моих зарплаты ушли только на то, чтобы ты выглядел хлебосольным хозяином. При этом получаешь ты втрое больше меня.
Один из мужчин тихо присвистнул. Женщина в голубой кофте повернулась к своему мужу и беззвучно что-то сказала одними губами.
— А сегодня ты выделил три тысячи. На тридцать человек. На выпивку потратил восемь, а на еду — три. Вот пусть каждый сам решит, как это называется.
Дмитрий резко поднялся. Ножки стула с неприятным скрипом проехали по линолеуму.
— Достаточно.
— Да, — кивнула я. — Мне тоже достаточно.
Он вышел из комнаты. Через секунду хлопнула дверь ванной, потом сухо щёлкнул замок.
За столом стояла такая тишина, что из кухни до меня доносились капли из крана — того самого, который я просила починить ещё с января.
Первым нарушил молчание Сергей. Он кашлянул, перевёл взгляд на жену. Мария едва заметно качнула головой — так, как умеют понимать только люди, прожившие вместе не один десяток лет.
— Ну что ж, — Сергей поднял стакан с лимонадом. — Раз пельмени, значит, пельмени. Я их с детства уважаю. А с горчицей — вообще праздник.
Кто-то рассмеялся. Не зло, не насмешливо — скорее с облегчением. Напряжение в комнате треснуло, как тонкий лёд на весенней луже, и гости начали есть. Пельмени. Те самые, по семьдесят девять рублей за упаковку. С хлебом и горчицей.
Принесённый кем-то торт разрезали на тридцать тонких кусочков. Конфеты быстро разошлись по рукам. Открыли вино. Минут через тридцать в комнате уже стоял обычный ровный шум застолья: говорили о работе, детях, дачах, каких-то мелких бытовых делах. Пельменей, как ни странно, хватило всем.
Мария зашла ко мне на кухню, когда я ставила чайник. Она прислонилась плечом к холодильнику и некоторое время молчала.
— Ирина, вы очень смелая женщина.
— Я не смелая, Мария. Я просто устала. Это разные вещи.
Она опустила глаза. Потом произнесла почти шёпотом:
— У меня похожее. Не про деньги, другое. Но смысл тот же: жена должна делать и молчать.
Мария вернулась в комнату, а я осталась стоять с чайником в руках и думала, что именно от неё я меньше всего ожидала услышать такие слова.
Гости разошлись только через два часа. Потом я сорок минут мыла тридцать пустых тарелок — восемнадцать наших и двенадцать соседкиных, с синими цветочками по краю.
Когда за последним человеком закрылась входная дверь, Дмитрий наконец вышел из ванной. Он просидел там весь вечер. Лицо у него было серым, рубашка измялась так, словно он всё это время сидел на краю ванны, обхватив себя руками.
— Ты хоть понимаешь, что сделала? — голос у него дрожал. — Ты меня унизила перед всем отделом. Перед Сергеем. Перед Марией. Перед людьми, с которыми я работаю каждый день.
Я как раз вытирала последнюю тарелку.
— Я поставила на стол ровно то, на что ты дал деньги. Ни копейкой больше, ни копейкой меньше.
— Ты могла добавить свои! Как раньше!
— Могла. И добавляла. Тридцать два раза. Больше не собираюсь.
Он стоял напротив, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Потом резко развернулся и ушёл в спальню. Дверь прикрыл тихо, почти осторожно, но от этой тишины стало холоднее, чем от любого крика.
Я села за кухонный стол. Руки ломило, в виске пульсировала усталость от пара, шума и долгого дня. Но внутри, под рёбрами, на месте привычного камня вдруг оказалась пустота. Прохладная, лёгкая. Впервые за много лет я сидела на собственной кухне и не чувствовала необходимости оправдываться.
Я заварила себе чай — тот самый, за сто пятьдесят рублей, который Дмитрий всегда считал неоправданно дорогим. Кран больше не капал: ещё в пятницу я вызвала сантехника и заплатила ему восемьсот рублей из своих. Как обычно.
Прошло три недели. Дмитрий почти перестал со мной разговаривать. Утром короткое «доброе утро». Вечером такое же короткое «спокойной ночи». Всё остальное время между нами — телевизор и молчание.
На работе эта история разлетелась за три дня. Сначала кто-то пересказал её в курилке, потом она добралась до соседнего отдела, а вскоре поднялась и на второй этаж. Теперь Дмитрия за глаза называют «пельменным королём». Он слышит, но делает вид, что нет. Говорят, Сергей вызвал его к себе и спросил: «Дмитрий, ты вообще нормальный мужик? Три тысячи на тридцать человек?»
Дмитрий во всём винит меня. Утверждает, что я разрушила ему карьеру. Что Сергей теперь смотрит на него иначе. Что Мария поделилась этой историей с подругами. Что из-за каких-то пельменей его теперь не повысят, хотя он ждал этого два года.
А я продолжаю ходить на работу. Проверяю закваски, заполняю отчёты, возвращаюсь домой. Готовлю ужин на двоих — из нормальных продуктов и на свои деньги. Всё почти как раньше. Только теперь я больше не кормлю тридцать человек за собственный счёт.
Иногда я думаю: может, надо было просто отказаться? Сказать «нет» сразу и не устраивать это представление? Но потом вспоминаю, как Дмитрий положил на стол три купюры. Между сахарницей и моими рабочими бумагами. Спокойно, без малейшего сомнения. Потому что в его глазах я была не человеком, а удобной функцией. Кухней с руками, которая обязана работать бесплатно.
Так я тогда перегнула с этими пельменями? Или всё это Дмитрий устроил себе сам, когда решил, что три тысячи на тридцать гостей — вполне достаточно?
